Покажи мне снег

Где-то невдалеке потрескивал горящий факел. Я слышала глухие, едва уловимые голоса за дверью, возле которой оставил меня Ори. Дверь определила наощупь, сделав несколько шагов от места, где он меня оставил, и обосновалась рядом с ней, разумеется так, чтобы если кто-то выйдет, она не открылась мне в нос. Судя по гулу наших шагов, пока мы шли сюда, стояла я в невысоком тоннеле, который Ори обозвал ходом для слуг. И здесь должно быть очень темно, потому что факел я слышала только один, как ни старалась услышать ещё хотя бы парочку. Я думала, как отреагирует тётушка на неожиданное появление неожиданной родственницы. Сдалась ли я ей, ведь судя по отзывам торговцев, с которыми я добиралась до Одинокой горы, характер у Уны имел мало общего с сахаром. Мне было страшно, что она вообще откажется со мной разговаривать и я не буду знать, куда податься дальше. И одновременно я чувствовала непонятный, непривычный подъем — мне так хотелось её узнать, остаться с ней, отчего-то во мне поселилась уверенность, что из этого выйдет что-то очень хорошее. Откуда-то издалека послышались быстрые шаги, кто-то почти бежал. Я вспомнила, что это ход для прислуги и решила, что, наверное, кто-то из той самой прислуги бежит на кухню, или что ещё здесь есть? Тот, кого я сочла работником, не придав особого внимания его скоростному приближению, должно быть, не заметил меня в темноте, если она действительно здесь была такая, какой я её себе представляла. И он врезался в меня с разбегу, пока я стояла спиной к нему, наверное, преграждая путь к двери в кухню, куда он хотел так быстро забежать. Мы оба упали: я оттого, что он был, казалось, раза в два больше меня, он — оттого, что препятствие оказалось слабовато, чтоб его удержать. Мне в нос ударил сильный запах вперемешку мужского и конского пота, конского же навоза и одновременно с этим — запах ухоженности, какая-то едва уловимая нотка, которую сложно было вытянуть и узнать. И ещё запах копчёных рёбрышек, хотя это мне, скорее всего, показалось, ведь здесь за дверью кухня. Ругнулся, поднялся обратно на ноги, оттолкнувшись от меня же. Грубо схватил за локоть и потянул за собой. — Ты слепая, что ли? — пробормотал недовольно. Я отвечать не стала, только прижалась к стене, удачно угадав, где её искать. Услышала, как мужчина дёрнул дверь на себя и непонятно зачем поинтересовался: — Цела хоть, клуша? Теперь уже он не стал дожидаться ответа, по звукам я поняла, что он скрылся на кухне и плотно закрыл жалобно скрипнувшую дверь за собой. Прошло, наверное, не больше пяти минут, прежде чем дверь протяжно заскрипела вновь. Я с радостью подалась вперёд, решив, что это Ори выглянул, чтобы позвать меня. Но вновь почуяв запах лошадей, вжалась в стену. Сейчас от него пахло ещё и пирожками. Мужчина фыркнул в мою сторону и вновь унесся туда, откуда появился, когда сбил меня с ног. За ним тянулся шлейф какого-то тонкого аромата, который при столкновении мне разгадать не удалось. Сейчас я узнала его — это был жасмин. Задуматься, почему от конюха — я осмелилась предположить, что это был конюх — пахнет жасмином, я не успела: следом за ним выглянул и Ори. — Пойдём, она ждёт, — шепнул, взяв меня за руку. Я набрала побольше воздуха и вошла вслед за ним. В лицо полыхнуло жаром, несмотря на глубокую уже ночь, королевская кухня была, наверное, самым оживлённым местом во всем Эреборе. Отовсюду доносилось шипение, шкворчание, бульканье, где-то чуть подальше слышались звуки воды, которую набирали в металлический таз. И непередаваемо пахло едой, наконец-то нормальной едой. Пирогами, тушёными овощами и грибами, жареным мясом, от такого изобилия после долгого пути почти на сухом пайке мой живот жалобно заурчал. — Так это ты, значит, племянница моя. Это был не вопрос, утверждение. Голос тётушки Уны оказался низким, совсем не женственным, чуть хрипловатым, но чувствовались привычные ей командные нотки, отчего-то я поняла, что именно такой её голос я и представляла себе по пути сюда. — Я... Меня зовут Элурра. Лурра, родители звали меня Луррой. Они... Я мямлила, едва слыша саму себя: врать всё ещё было трудно. Но тётя ненадолго отсрочила эту мою пытку, коротко скомандовав нам с Ори сесть за небольшой стол, скорее, это даже могло быть столешницей. Передо мной стукнулась о дерево тарелка, из неё шёл дивный аромат всё тех же пирожков. — Поешьте пока, — велела Уна, — а я тут закончу. Потом пойдем домой и поговорим. Последнее было адресовано уже только мне. Возражений её тон не допускал, но я и не хотела перечить, я хотела есть. И думать, что будет дальше, что было до этого, тоже совсем не хотелось. Отчего-то теперь я, как и Ори, была уверена, что не пропаду. Поэтому с большим удовольствием взяла ещё горячий пирожок и откусила такой огромный кусок, какой только могла впихнуть в рот. Пирожок оказался с рыбой. =/= Охота затянулась на лишних два дня. Поддавшись азарту и, не в последнюю очередь, большому расстоянию между ними и дворцом, они с братом и небольшим наспех собранным отрядом не смогли устоять перед соблазном задержаться в лесу. А вернувшись, грязные, уставшие, провонявшие лошадьми и увешанные с ног до головы тушками мелких зверьков, конечно же, получили порцию выволочек от их величества. Подумать только, прошло всего несколько лет, а дядя, соратник, друг превратился в прижатого к земле старика, пусть и сумевшего вырваться из когтей драконьей хвори, но изменившегося до неузнаваемости. Фили от всей души пнул таз, заставляя воду расплескаться кругом большой лужей. Сам он искренне полагал, что своего задора и любви к жизни во всех её проявлениях не растерял, хоть и устал до невозможности, хоть волком вой. Серые будни в титуле особы королевских кровей, должной в скором будущем принять правление и в паре шагов от коронации — Торин, между прочим, устал не меньше, что бы они там ни говорили — разительно отличались от того, что он представлял себе тогда... Когда? Несколько лет с того момента, как они вернули к жизни Эребор, величайшее царство гномов, теперь казались вечностью. А то что было до — и вовсе другой жизнью. В любом случае, не этого, совсем не этого он ждал, когда ему пророчили безмятежную жизнь в качестве наследника престола. Может быть, не одних только пиров и развлечений: в отличие от брата он всегда оставался более приземлённым, смотрящим трезвее на вещи. Но это! Он вырвался на охоту впервые за почти полгода, позволил себе такую мизерную слабость — два лишних дня! Как будто за эти два дня без его присутствия всё рухнуло, дракон восстал из мёртвых, а эльфы плясали на гномьих костях. Тьфу ты, вслух бы не сморозить подобное. Нынче эльфы были союзниками, с ними проводили знатные обеды и дипломатические встречи. На одну из них Фили опоздал, задержавшись на охоте, и как итог получил взбучку от их величества, а заодно и от матушки, а у неё, между прочим, до сих пор была очень тяжёлая рука! Словно щенка, наделавшего в угол на любимый хозяйский ковёр, пропесочили. Толку быть таким принцем, которого только шпыняют без остановки... Он остервенело натирал собственные плечи жёсткой щёткой, взмыливая пену. В конце концов вместо удовлетворения от передышки и прилива сил для новых рутинных будней он получил только пинок под зад и требование немедленно нести этот зад в тронный зал, чтобы стоять ещё битых три часа по правую руку от Торина и выслушивать прошения подданных. "У меня куры дохнут, сделайте что-нибудь!". "У меня потолок проваливается, сделайте что-нибудь!". Он не хотел, решительно не хотел всего этого, будь его воля, он бы смылся к простолюдинам и жил бы там себе припеваючи, ковыряясь в глине или занимаясь ковкой. Художественной. На секунду Фили представил себе ужас матушки, озвучь он подобное ей. Королевская же кровь, какие простолюдины. Нет, матушка, конечно, не позволяла себе ни надменности, ни презрения. Но по её твердому мнению, которое до сих пор отзывалось горячей пощёчиной на щеке, принц с простолюдинами должен общаться исключительно с высоты своего положения. Никакого панибратства и любезностей, только дела. Никто бы не мог поспорить с тем, что она отлично справлялась с тем, на что ему, Фили, не хватало терпения и желания, а именно - помогала их величеству Торину Второму править мудро и справедливо. Но иногда её, пожалуй, всё же заносило. Особенно сейчас раздражала эта привычка перекладывать все их с Кили вещи жасмином... И конечно же, не своими руками, для этого есть прислуга. Почему-то он решил, что появление Асты на горизонте должно стать последней каплей из озера дерьма этого отвратительного дня. Она неслась за ним вниз из тронного зала почти до самого перехода в ходы для слуг. А он страшно хотел есть. Он хотел есть, перестать вонять, спать. Но кто ж ему, принцу, дал на это право. Зажмурив глаза, Фили отчаянно натирал мылом волосы, лицо, бороду, будто пытался смыть с себя весь этот проклятый день. Просто какой-то невозможный. Нужно было скорее закончить с этим и отправляться спать, заняться завтра тем, что должно, и решить, что всё произошедшее сегодня и так его раздражающее — просто дурной сон. Аста бежала за ним, придерживая свои юбки, и без остановки говорила, говорила, говорила. Порой ему казалось, что даже во сне она только и делает, что говорит. Конечно, сейчас в нем, ох, говорила только злость от усталости. В самом деле, Аста не была ни глупой, ни уродливой, может быть, она могла бы нравиться ему... Но у него же нет на это времени! К тому же, она всегда казалась ему слишком навязчивой. Но даже это не оказалось той самой последней каплей. Стоило ему обрадоваться, что наконец-то девушка отстала от него, не в силах дальше бежать, или не желая заходить в помещения слуг — какая разница? Стоило ему почувствовать запах долгожданной еды, он был готов слопать, наверное, всё, что там сейчас готовили к завтраку, как на его пути выросло новое препятствие. И что за препятствие, какая-то невозможная клуша, сначала он подумал, что это ребёнок, но вернувшись в чувство, решил, что всё-таки девушка, просто, возможно, больная — слишком уж малахольная. Он бежал в сапогах по тоннелю! Как его можно было не услышать? Как можно было не отойти, она же должна была его видеть. Или нет... Сейчас он уже не особо помнил, насколько там было темно. В любом случае, она его просто добила. Надо ж было именно в ту секунду оказаться на его пути и позволить им обоим упасть, конкретно ему — носом в пол. Он выкатил на себя сверху таз воды, следом ещё один, смывая пену и свою злость. Серая от грязи вода утекала в небольшую дыру в углу по покатому полу. Как бы ему хотелось, чтобы все проблемы можно было так же спустить в какую-нибудь дыру. Но сейчас нужно было одеться в ночное — как всегда пропахшее этим дурацким жасмином — и отправляться спать. Наверняка завтра Торин придумает ему новых безотлагательных бессмысленных дел государственной важности в наказание за два лишних дня отдыха. Сейчас, успокоившись, сытый и чистый, Фили подумал, что это всё же, пожалуй, справедливо. Два дня прохлаждался — два дня паши сверх нормы.