Покажи мне снег

Эта ночь, как и предыдущие с самого побега, убеждала меня в том, что перемены я совершенно не перевариваю. Пока я притворялась кем-то при других, это было легко. А сейчас, когда осталась наедине с собой, мне отчаянно хотелось обратно, в ту жизнь, которая казалась теперь недостижимой. Вроде бы — протяни руку, вот она, возвращайся. Но пусть я и не верила до конца в то, что пророчили мне родные, так же я не могла теперь безоговорочно верить и Саурону. Тётушка любезно предоставила мне целую спальню, довольно большую, шагов в десять точно. Здесь была мягкая кровать, шкаф, тумба и кресло, всё это она показала мне, подводя к каждому предмету по моей же просьбе, чтобы я запомнила и, проснувшись ночью по зову природы, не впечаталась лбом или мизинцем на ноге куда-нибудь. Когда она закончила там, на кухне, Ори распрощался с нами, пообещал, что мы с ним ещё обязательно увидимся, и торопливо удалился. Я надеялась, что его обещание исполнится, потому что успела пусть совсем немного, но привязаться к нему. Уна переспросила, совсем ли я ничего не вижу, я кивнула, она спросила, как мне удобнее будет идти. — По незнакомым местам удобнее, когда водят за руку, — смущённо улыбнулась я. Без лишних слов она покрепче ухватила меня за руку и вывела из кухни. Мы шли по тому же коридору, которым пришли сюда с Ори, но теперь в другую сторону. Он уводил немного вверх, за поворот, дальше прямо и почти по ровному, ещё один поворот. — Здесь ступеньки, — предупредила тётя, — осторожнее. Не очень высокие. Пока я добиралась до Эребора, мне казалось, что в горе обязательно будет сильно пахнуть землёй, может быть, сыростью, грязью. На самом деле здесь было гораздо больше запахов, особенно, когда мы вышли из коридора. Звуки шагов сразу стали другими: я поняла, что коридор закончился, а помещение вокруг нас теперь в разы больше и выше. — Значит, если потеряешься, — вновь заговорила Уна, в этот раз наставляя, — запоминай адрес: квартал зеленый, шестой дом по четвёртому ярусу. Я кивнула вместо ответа, честно пытаясь запомнить адрес. Почему квартал зелёный и что обозначает здесь этот ярус, решила разузнать попозже, но тётя избавила меня от этих вопросов, продолжив после паузы, когда мы, пройдя по прямой, вновь начали подъем по лестнице. — Тут площадь. А по ней дома стоят в несколько ярусов, вроде того. Даже и не знаю, как тебе объяснять, девочка. Так вот, понимаешь, мы по лестнице поднялись. По первому ярусу жилых нет: прачечные, рюмочные, всякое такое, значит. А мы вот поднялись на второй — тут уже жилые дома. Нам с тобой на четвёртый надо. Это значит, три раза подняться, лестницы вот они, с одной сошла, повернулась, тут же другая. Она замолчала, тяжело дыша, пока мы поднимались всё выше. Наверное, была как отец — грузной, тяжёлой. У папы тоже была одышка, когда он поднимался на второй этаж нашего дома. Я считала ступеньки, переставляя по ним ноги, пока мы поднимались три раза. Это и в правду было несложно — запомнить, что квартал зелёный и подняться до четвёртого яруса. Там Уна продолжила, едва мы ступили на поскрипывающий деревянными досками пол: — Дома начинаются от лестницы. Ну, то есть, вот сошла ты с неё, и начинай считать. У каждого порога мягкий коврик, так ведь, наверное, тебе полегче будет. Она отпустила мою руку, подтолкнула в сторону. Я сделала несколько шагов влево, нащупала рукой прохладную стену. Опустила её и пошла, стараясь почувствовать изменения под ногами. В самом деле — разница между гулким каменным переходом и мягкой подстилкой для ног ощущалась отлично. Уже смелее я двинулась вперёд, слушая, как тяжелыми неторопливыми шагами переступала следом за мной Уна. Второй, третий коврик... Я остановилась на шестом, тётушка крепкой рукой ласково потрепала меня по голове: — Вот видишь, отлично у нас получилось. Она зашелестела одеждой, звякнула чем-то металлическим, я решила, что ключами. Наверное, у неё их должна быть целая связка, раз она не последняя персона на королевской кухне. Щелкнул замок, и передо мной тихонько отворилась дверь, Уна вновь подтолкнула меня вперед. В её доме пахло уютом. Чистыми простынями, какой-то неожиданной свежестью. Уна, придерживая меня за плечи, провела куда-то вглубь. Усадила на твердый стул с высокой спинкой. Она молчала, и я тоже не решалась заговорить, казалось, что для этого нужно получить от неё разрешение. Ори был прав, с самого начала она показалась ласковой и строгой одновременно настолько, насколько вообще кто-то может совмещать в себе такие вещи. Уна подвинула другой стул ближе, уселась на него с громким вздохом. — Ну, рассказывай, Элурра, — начала тётя. Я заговорила, несмело и тихо: — Моя мама, Улла, она ваша сестра. То есть, была вашей сестрой. — И что же с ней сталось? — недоверчиво спросила Уна. — Они погибли, оба... Мама, папа, ещё многие другие. Я... Я дома была, а там они и... В общем, больше у меня никого нет, матушка говорила только о вас. Я лихорадочно соображала, что бы ей сказать. Матушка с отцом упомянули только об этом перед тем, как выпихнуть меня из дома во спасение неизвестно теперь, чего. Только о том, что для всех они погибли. Как, почему и зачем — никто мне сообщить не удосужился, а я придумать по пути как-то не догадалась. Вот и приходилось теперь мямлить, оттягивая время в попытках придумать хоть что-то разумное. Но Уна, на моё счастье, решила, что подробности нам ни к чему: — Не надо, дочка, не рассказывай, тебе, поди, и вспоминать-то горше некуда, не буду я тебя ещё и вслух это заставлять. Где вы хоть жили? Как пропала моя сестрица много лет назад, так и ни весточки от неё не было. Я-то знала, что она уже тебя носила, и вроде как собирались они с отцом твоим сюда двигаться. Думала, перебили всех где по пути, тогда за каждым кустом по ворюге с ножом сидело. А оно вот как, и ты такая большая уже. — На Взморье... — брякнула я невпопад. Тётя безмолвно поднялась со стула, отошла, стукнула дверцей кухонного шкафа. Выдвинула один ящик, за ним другой. Погремела в них, пытаясь что-то найти, задвинула обратно. В воздухе разлился аромат свежего хлеба, чеснока и копчёного мяса. Рядом со мной на стол поставила, судя по звукам, деревянную миску, небольшую бутыль и пару стаканов. Откупорила бутыль и с тихим бульканьем налила по стаканам что-то, остро пахнущее анисом и спиртом. Анис я любила, а вот спирт даже и не пробовала. Только один раз в жизни, когда отец навеселе угостил меня самогоном собственного приготовления. Впрочем, я сразу же вернула его, самогон, отцу: больно противная оказалась вещь. — Анисовая настойка, — пояснила тётушка, придвинув стакан так, чтобы он коснулся пальцев моей руки, лежащей на столе. — Уна, я не... — Ну-ка без не мне тут. Родителей надо помянуть, как следует. Так что давай, нос зажала, коль анис не любишь, и хряпай. Раз уж в моём доме остаёшься, должна слушаться. Я покорно взяла стакан. Принюхалась — вообще, не так уж и плохо должно быть. Во всяком случае, анисом пахло сильнее, чем спиртом. Уна шумно глотнула и ещё громче выдохнула, пошарила в миске, стукнув пару раз её краями о стол. Хрустнула чесноком. Я решила взять кусок хлеба сразу и последовала её примеру — быстро глотнула, выдохнула, откусила от ломтя. Вниз, к желудку, потекло что-то горячее, но не обжигало, а скорее приятно согревало, заставляя расслабиться. Больше мне не хотелось, и я, в надежде на то, что моих живых родителей мы уже помянули, как она сказала, отставила стакан в сторону. А тётушка налила себе ещё раз, снова выпила, в два захода. И вдруг заставила меня ахнуть от неожиданности, резко подавшись ко мне и заключив в крепких, даже чересчур сильных объятиях. Уна всхлипнула: — Я-то и похоронила вас давно уж. А всё равно надеялась, знаешь, что живые. Не зря ведь, а! Каково... — она шмыгнула носом. — Ну, хоть ты осталась, вот. Со мной не пропадёшь, вот что. Оставайся тут у меня, будешь мне дочкой, всё равно своих нет, да и не будет уж, так хоть ты со мной вот... Только смотри мне. В моём доме мои правила, коль что не так — я тебя на место быстро поставлю. Улла-то, помню, добрая всегда была, кроткая, так про неё все кругом говорили. Ну, пойдём, что ли, комнату тебе выделим! Вот и лежала я теперь наедине с собой, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся то ли от усталости, то ли от большого глотка настойки мысли. Я не думала, что гномы за стенами Мордора такие... Я вообще о них не думала. Знала, что где-то есть другие. Другие... Да, это слово вполне подходит. Хотя, наверное теперь это я другая, а не они. Меня всё ещё беспокоило то, как обозначить мои поступки за последние дни. Хотя уже не так сильно, как в начале пути. Теперь я допускала, что ложь во спасение, пусть даже и одной меня, могла быть если не добром, то хотя бы должна быть простительна. Я усмехнулась, представив, что сказала бы это Саурону. Тут же отмела прочь глупости и вдруг поняла, насколько меня одолевает желание уснуть. Перевернулась поудобнее и провалилась в сон тут же. Мне снилась глина. Влажная, вязкая, податливая. Мне снился смех отца. Жар в мастерской и порыв свежего воздуха, когда папа распахнул окна и дверь. Я поддавала ногой по педали, ритмично и сосредоточенно, крепко удерживая ком, который превращался в моих руках в небольшой кувшин. Мне снился голос отца и треск дров в печи. Саурон, а иногда матушка, спрашивали у меня с интересом, вижу ли я сны. Я не видела. Но моя собственная реальность, слепая реальность в них существовала. Я осязала, чувствовала запахи, слышала. Видеть, конечно же, я ничего не могла. Грохот посуды и мычание Уны, напевавшей себе под нос, вырвали меня из моих снов. Казалось, что я поспала всего несколько минут. Хотя сейчас определённо уже было утро — за пределами дома гора полнилась звуками жизни. Поднявшись с постели, я оделась и направилась на звуки в кухне, соседствовавшей с выделенной мне спальней. Осторожно, шаря перед собой руками, чтобы ни во что не врезаться и ничего не снести. По дому родителей каждое утро лениво расползались запахи готовящейся еды. Яичницы, шкворчащей на сковородке, и то и дело стрелявшего в разные стороны масла, порой бекона. Свежего хлеба, овощей, варенья и травяного чая. Здесь не пахло ничем — только те же чистота и какая-то безжизненность дома. Когда я не без труда добралась, наконец, до кухни, тётя предложила мне только хлеб с сыром и луком да кружку кваса. — Ты уж извини, готовки мне на королевской кухне хватает по горло. Так что дома перебиваюсь обычно, чем придётся. Коль хочешь — можешь тут хозяйничать, я тебе мешать не стану... А умеешь ты хоть готовить-то, а, дочка? Я помотала головой, спешно проглатывая слишком большой кусок сыра. Мама считала, что и работа в гончарной с отцом мне была лишней, поэтому готовить особо не учила, а просто ошиваясь рядом, я многого, увы, почерпнуть не смогла. Уна прожевала и предложила: — Ну, может, чему-нибудь у меня научишься при случае. Тогда что, будешь мне, что ли, по хозяйству хоть помогать. Пыль вытирать, так и дом быстрее запомнишь, а то сюда шла как черепаха, щупала всё. — Я могу работать, — заявила я, справившись наконец с сыром. Тётя хмыкнула: — Да кем же, Лурра, побойся. Готовить не можешь, тут ничего и никого не знаешь, куда тебе работать. Сиди уж пока, дальше разберёмся... — Но я могу многое другое! — мне пришлось перебить её. — Я немного умею шить, грамоту знаю, а отец же гончаром был, я могу на станке работать, я полжизни за станком стояла. — За станком, говоришь? — задумчиво переспросила тётя. Несколько секунд, которые она о чём-то раздумывала, показались мне вечностью. Но мне отчаянно не хотелось просто существовать здесь, сидя в её доме целыми днями. Она права, я никого не знаю, я заблужусь, как только выйду одна из дома, но мне всё равно хотелось хоть какого-то занятия, которое позволит отвлекаться от бесконечных диалогов в моей голове. Наконец она заговорила снова: — Это можно попробовать. Гончар наш, я слышала, подмастерьев набирал. Он в соседнем квартале обитает, другие уже себе набрали давно, а этот больно сварлив, никто к нему идти не хочет. — Я хочу, — слишком смело для себя вновь оборвала я тётушку. Та вздохнула: — Ну, коль хочешь, пойдем. Давай я тебя умыться отведу, да сходим. Глядишь, что и получится. =/= Мимо нас с громким хохотом носились дети, пока мы пересекали площадь, как я думала, отовсюду доносились самые разные запахи. Мыла, жареного мяса, голоса других гномов, их здесь было много, очень много. Невообразимо много для меня. Кто-то то и дело толкал или случайно касался меня, проходя мимо или навстречу, я крепче прижималась к Уне, та тихонько усмехалась. Впрочем, наверняка я соответствовала своей легенде о девочке из небольшой деревушки, никогда не видевшей города. По звукам я поняла, что бесконечный в своей высоте квартал сменил низкий широкий переход. Хотя народу здесь было не меньше, а спешили все так, что толкались чаще и сильнее. Уна молчала, пока мы шли, наверное, слишком неторопливо для окружающих. Скорее всего, обычно она поддерживала темп этой толпы, или того, что казалось мне толпой. А я запоминала дорогу, не будет же она каждый раз провожать меня, если я получу место... Когда получу. Почему-то мне очень хотелось стать подмастерьем местного гончара, и с каждым шагом, приближавшем меня к нему, я становилась всё увереннее, что мне это удастся. Отец всегда говорил, что тот, кто знает своё дело и любит его, не пропадёт нигде. В соседнем квартале было больше шума и запахов. Уна сказала мне, что этот — ремесленный, здесь тоже живут, но меньше жилых домов, зато много самых разнообразных мастерских. Хотя расположение их мало отличалось — те же ярусы, лестницы. Мы поднялись два раза, едва вышли из перехода. Уна сильно стукнула в первую же дверь. За ней послышался недовольный возглас. Тётя потянула дверь на себя, предварительно ухватив меня за плечо и заставив отойти на пару шагов, и из помещения меня обдало жаром. — Уна! — таким же недовольным, скрипучим голосом протянул гончар. Я наслаждалась знакомыми ароматами: глины, краски, горячего воздуха. — Зачем явилась? — И тебе доброго утра, Бранн, — без всякой вежливости фыркнула Уна. — Так чего надо-то? Остатки посуды перебила? И зачем ребёнка привела? — Это племянница моя, зовут Элурра. Ты ж подмастерье искал? Искал. Вот, привела тебе. Повисла пауза, я чувствовала на себе пристальный взгляд. Не иначе, Бранн разглядывал меня. Немудрено, я помнила слова матушки о том, насколько отличаюсь от других. — Она ж слепая! — подытожил гончар возмущённо. — Уна, сдурела, что ль, совсем, я скорее горшки начну ручками вовнутрь делать. Чему я слепую девку научу-то! — А ну ша мне тут! Раскудахтался, горшок ты старый. Дай сначала девочке показать, что умеет, а потом уже будешь рассуждать, чему её учить. Глину тащи свою, что у вас там... Она подтолкнула меня вперед, из-за моей же спины положила мои руки сверху на круг. Вроде как обозначила, где искать. Я невольно улыбнулась такой непривычной заботе — вроде и забота же, но грубоватая, понятно было сразу, что тётушке слишком непривычно иметь дело с детьми, а ведь именно ребенком она меня и считала. Передо мной громко шлёпнулся о деревянный круг глиняный ком. Я придвинулась ближе к станку, нащупала ногой маховик, руками — ком. Подняла его над кругом, глина была отличная, вряд ли лучше той, с которой я работала дома, но точно не хуже. Я разделила её на две половины, приложив небольшое усилие, решительным и сильным шлепком соединила обратно. Повторила раз, ещё один и ещё. После руками уверенно придала кому форму шара. Изо всех сил швырнула его обратно об стол, напрягая руки, удерживала, придавливая, вытягивая, придавала форму пальцами, ногой приводила в действие станок. Останавливалась, смачивала руки в стоящем рядом тазу, и вновь запускала круг вертеться. Мне нравилось это, всегда нравилось, я могла не думать о тревогах, могла просто сосредоточиться на том, что делаю, полностью погрузившись в появляющийся в руках предмет. Сейчас — кувшин, который был в моём сне. Закончив, вновь опустила руки в таз, чтобы немного смыть глину с рук. Уна и Бранн молчали, кузнец только подошёл поближе, пока я работала. На круге я оставила маленький кувшин, даже, скорее, вазочку для полевых цветов — несколько таких я делала для мамы. — Вообще-то, это довольно неплохо для подмастерья. Кто тебя учил, девочка? — заговорил мужчина. — Отец, — смущённо ответила я. — У него была своя мастерская, я помогала ему. — Очень даже неплохо, — в этот раз у него получилось почти удовлетворённо. — Хорошо! Я возьму тебя в ученицы. Приходи завтра в седьмом часу, но не позже. Опозданий я не люблю. Будешь работать за станком, всяко мне проще будет. Наверное, если бы это не было так неуместно, я бы обняла их обоих — и тётушку и Бранна. Настолько я была довольна собой и радовалась моменту. Но, конечно, это было бы лишним. Поэтому я просто поблагодарила его и вышла в прохладу горы вслед за Уной. Когда мы спустились, она развернула меня крепкими руками, позвенела своей связкой и вложила мне в руку небольшой, но тяжелый ключ. По спине пробежал холодок. — Ты дорогу помнишь? Адрес? Я уж задержалась дольше некуда, Лурра, так что извини, домой сама, меня работа ждёт. Коль уж совсем потеряешься — стой на месте и жди меня, я смогу вырваться часа через два, найду тебя. Ну что, дочка, справишься? Я уверенно кивнула, хотя уверенности совсем не чувствовала. С другой стороны — мне бы всё равно пришлось рано или поздно добираться куда-то самостоятельно, так почему бы не прямо сейчас? Уна взъерошила мои и без того нечёсаные волосы, попрощалась и исчезла в неизвестном мне направлении. Сказала только, что переход в наш квартал прямо передо мной. Я нервно заправила прядь волос за ухо и двинулась вперёд, нащупывая холодную стену горы. Что, в общем-то, внутри перехода оказалось занятием бесполезным — несколько раз мимо меня кто-то быстро прошёл, разок толкнул, и мне уже казалось, что я иду просто посередине перехода, как глупая кляча. Наверное, он был хорошо освещён, в отличие от того коридора для слуг, с которого началось моё знакомство с Эребором. Факелы трещали со всех сторон. Однако это никак не помешало мне со всей дури врезаться в кого-то куда выше и шире меня. Пахнуло чем-то знакомым, очень смутно знакомым, однако я чувствовала этот аромат раньше. Пирожки я узнала сразу, а другую, ту, непонятную в первый раз нотку, разгадала не сразу. А когда разгадала, отпрянула в сторону так резво, что запуталась в собственных ногах и, не удержав равновесие, шлепнулась задом на пол. И знакомый уже голос недовольно протянул: — Опять ты! В самом деле слепая, что ли...