Покажи мне снег

Заснуть не удавалось уже третий час. Я пыталась лежать на спине, на животе, на боку, считала в уме, свернулась в кресле, но ничего не выходило. С нормальным сном я распрощалась, наверное, уже дней пять как и даже успела почти привыкнуть к этому. Отчаявшись получить помощь от простого счёта, я стала считать дни. Прошло четыре недели и три дня с того вечера, когда я видела Фили в последний раз. Тётушки дома не было, она предупредила, что будет работать до рассвета сегодня. Хотелось пить. Я встала с кресла, постояла немного: ноги затекли и теперь отказывались слушаться. Добрела до кухни, налила прохладной воды из кувшина. И едва не выронила керамическую кружку, когда в дверь вдруг постучали. Настойчиво, но не барабанили. Так и не отпив, я отставила кружку, со странным волнением подошла к двери. Открыла. Вокруг разлился сильный цветочный аромат свежей одежды. Я почувствовала его еще раньше, чем узнала силуэт. Посеревший до невозможности, я физически почувствовала его усталость и печаль. Он ничего не сказал, я жестом предложила войти. Указала рукой в сторону кухни, безмолвно приглашая туда. Он пришёл ко мне не за разговорами, не знаю, почему, но я была в этом уверена. Один раз за эти четыре недели Уна вновь откупоривала настойку, которой угощала меня в самый первый вечер. Налила, не попросив — потребовав выпить "и шуровать уже в постель, сколько можно комнату шагами мерять". Я запомнила, где стоит бутыль и решила сейчас, что вряд ли она была бы против. Достала бутыль и два неподходящих стакана — но какая же сейчас разница, ведь так? Надеясь на то, что он в такой печальной ситуации — а ситуация явно была более, чем печальная — как и моя тётушка, пожелает пригубить алкоголя, я осторожно поставила стакан рядом с ним, стараясь не разлить мимо, наполнила его, наверное, наполовину. В свой едва плеснула, но присесть не успела — он выпил махом, я поняла это по большим, громким глоткам, которые слышала. Торопиться сейчас было некуда — я отпила из собственного стакана, мне тоже это было нужно, наверное. И наполнила вновь, но теперь только для него. Отвернулась, чтобы убрать бутылку: лишаться трезвого рассудка мне не хотелось, ещё меньше я желала лишать его Фили. Мне хотелось говорить, страшно хотелось рассказать, как я ждала его, как искала в каждом силуэте, что встречался мне, как я боялась теперь, что кто-то узнает мою тайну, что я стану изгоем для всех и для него тоже, как, в конце концов, плохо мне было без его присутствия, такого простого, но такого нужного мне. Может быть, я бы решилась, может быть, даже открыла бы рот и попыталась сказать хоть что-то из того, о чем думала. Но он опередил. Он подскочил вдруг с места, стул с грохотом отодвинулся. Я не успела и шелохнуться — он обхватил меня сзади сильными руками, стоял так мгновение, что показалось мне вечностью, не шевелясь. Вдруг отпустил, развернул, с силой, резко. Тёплыми пальцами мягко коснулся щеки и вдруг притянул к себе, так близко, что я ощутила его выдох кожей. На одну-единственную секунду мне вдруг стало страшно. Но тут же этот страх ушёл, мне нечего было бояться рядом с ним, кроме самой себя. Всё оказалось легко, я представляла такой момент несколько раз и переживала, очень переживала, что не смогу, что буду неподвижным поленом. Мне было легко ответить на его поцелуй, неуверенный, осторожный поначалу, легко было почувствовать, как отрываюсь от пола, отрываюсь от всего, чувствуя его объятия, обнимая его в ответ изо всех сил, обещая лишь своими неловкими жестами никогда больше не отпускать. Мне было всё равно сейчас, что дальше, мне было бы всё равно, даже если бы вдруг стены вокруг обрушились. Он отстранился первым, я не хотела, я держала его. Он усмехнулся, взяв меня за руку. — Здесь? — спросил, когда то ли он, то ли я, привели друг друга, обнимаясь, держась за руки, боясь лишиться этих прикосновений, буквально ввалились в мою спальню. Я лишь кивнула: собственное дыхание мне не подчинялось — и если бы я попыталась сказать сейчас что-то, вышло бы, скорее всего, глупое кваканье. Мягким толчком он велел мне упасть на постель. Я чувствовала дрожь, теперь мне и в самом деле было немного страшно. Этого в ту ночь я не ожидала. Он навалился сверху, собирая мои растрёпанные волосы вверх, оголяя шею, целуя её, щёки, губы, я целовала в ответ. Он отстранился, зашуршал одеждой и вернулся ко мне, позволяя коснуться оголённых плеч, на одном из них я случайно почувствовала свежий шов. Он едва заметно дёрнулся и судорожно вздохнул. — Прости, — прошептала я испуганно. Он не ответил, лишь прижался сильнее. Пальцами я вела по его груди, ниже, по животу, здесь, пересекая в самом низу расширяющуюся дорожку волос, тянулся поперёк его торса большой шрам. Вот что я видела тогда. Я решила, что у него болит живот, но это ныл старый шрам, я знала, что они могут причинять боль даже многие годы спустя. Теперь уже я оторвалась от Фили, не отрывая при этом руки от его живота. И, сама не понимая почему, зачем, решила спросить. Он тяжко вздохнул. Но без разочарования, которого я ждала, лишь устало, как и всегда: — В битве. Битве Пяти Воинств. Азог пытался убить меня. У него почти получилось. Тебе правда необходимо знать? — спросил он вдруг, не с желанием прекратить этот разговор, а со всей серьёзностью. Я кивнула — мне было необходимо, пусть я и понимала, что это, скорее всего, добьёт меня окончательно. Азога я не знала, но о нём много рассказывал мне Больг. Рассказывал, что его отец был суровым командиром, отличным воином. Но теперь... Я не знала больше, чему мне верить. — Меня он схватил первым. Дальше со слов Кили только знаю. Он сражался с отродьем Азога — Больгом. Азог меня, ну вот, сама... чувствуешь. Только теперь я догадалась перестать щупать его живот, почувствовав себя вдруг страшно неловко. — Он решил, что я мёртв, там и бросил. Но я, вот, как-то выжил, вовремя меня нашли. А Торин его прикончил. Я ни с кем не говорил об этом, Кили тоже чуть не убили, Торину досталось, балрог всё подери, это, наверное, был худший день в моей жизни. Он говорил что-то ещё, а я вдруг поняла, что почти сплю. Настойка, он, всё это сделало своё дело, я попросту поддавалась неконтролируемому желанию отключиться, надеясь, что Фили простит меня. Я слишком устала, почти как он сам. =/= Когда я проснулась, его рядом не было. Я не знала, остался ли он ночью или ушёл. Наверное, ушёл, он приходил изначально с целью, цели достигнуть не удалось, но я была рада тому, что он вообще явился. Вернулся, пришёл ко мне. Не к кому-то ещё, а ко мне. Поспав ещё меньше, чем обычно в последние дни, я всё же чувствовала необыкновенный прилив сил. Но видеть всё равно никого не хотелось, я прошмыгнула мимо Уны, бросив уже у самой двери, что страшно опаздываю. Ворвалась в гончарную и приступила к работе раньше, чем Бранн, наверное, успел надеть свой фартук и открыть рот. И повторила всё в точности в следующий и несколько дней следом. На пятый Бранн явился куда позже меня, ругаясь, чуть ли не плюя вокруг ядом, желчью, или что его переполняло в этот момент: — Там снег этот! Чтоб его! Терпеть не могу снег! Кругом мокро, холодно, брр! Ты чего тут расселась? Нет сегодня заказов для тебя, иди домой! Попав под горячую руку, я, однако, сразу же обнаружила свою выгоду. Если снаружи шёл снег, я должна была быть там, а значит, мне страшно повезло, что мастер погнал меня прочь из-за своего плохого настроения. Искать кого-то, кто мог бы отвести меня наружу, показалось мне занятием долгим и бесполезным. Утро в разгаре — все нормальные гномы делом заняты. Собственно, сама я знала три дороги из горы. Через главные ворота идти не хотелось: зачем мне лишнее внимание. Выход к карьеру я помнила слишком плохо. Зато немного лучше помнила последний оставшийся в моем распоряжении путь. Кое-как вспоминая эту дорогу, я выбралась по коридору мимо королевской кухни туда, где вёл меня Фили перед тем, как отправиться в свой поход. Он не появлялся эти дни, наверное, пока его не было, накопилось слишком много дел. Кили был слишком легкомыслен, это было понятно с нашего с ним первого разговора, когда он всучил мне карамель с налипшим на неё мусором. И наверняка он запутал всё вконец к возвращению старшего брата. Теперь тот разгребал, а часть меня радовалась тому, что он не приходит. Я не знала, как быть теперь. Большую часть своей жизни я провела бок о бок с теми, кто чуть не принёс смерть ему, его брату, дяде. С теми, кто убивал его народ, я была ему как минимум даже не другом. Я, собственно, была никем. Просто глупой девчонкой, которой нравилось быть рядом с ним. Действительно глупой я на самом деле себя не считала, хотя порой творила нечто совершенно не поддающееся логике и здравому смыслу, как сейчас. И прекрасно понимала, что я не могу быть чем-то большим, чем просто развлечение, может быть, отвлечение. Нет, он вовсе не был пройдохой, который хотел поразвлечься. Он казался мне, да и был таким, просто загнанным, словно лошадь, гномом, который, по большому счёту, просто не знал, как ему избавиться от давления рутины. А я была той, кто явился из средоточия того, что они, все они, считали злом. Злейшим, невозможным злом. Мне было не место здесь, совсем. Однако и вернуться я не могла. Я не знала теперь, как мне быть. Зато знала, что хочу если не увидеть, то хотя бы узнать снег. Снаружи и правда было мокро и холодно, но я твёрдо задалась целью добраться именно туда, мне хотелось, бессмысленно и необъяснимо, именно на то место. То ли добрый, то ли злой рок решил, что ему тоже должно туда хотеться, судя по всему. Фили был удивлен, когда я, поскользнувшись два раза, шлепнувшись один раз с риском свернуть себе шею, поднялась всё-таки по крутой и опасной лесенке, мягкий слой снега на которой, как мне показалось, кто-то притоптал ногами.. — Лурра? Наверное, я выглядела невозможно глупо, наверное, запачкала весь подол, кое-как пробираясь сюда тропой, которую едва помнила. И ещё у меня теперь было насквозь мокрым плечо и половина спины. Но мне было все равно. — Ты как... Ты почему одна? Ты зачем вышла вообще, да ещё сюда, ты могла сорваться и хребет сломать, ты с ума сошла? Он искренне переживал, я только улыбнулась в ответ. Я хотела, я должна была увидеть снег, и мне было наплевать сейчас, какой клушей он меня считает. Пусть хоть самой неловкой клушей на свете. Я подняла лицо к небу, которое едва видела, подставляя нос под падающие с него холодные мягкие хлопья. А потом заговорила. Я говорила с ним, с самой собой, наверное, со всем, что могло слышать меня в этот момент. Я просто чувствовала отчего-то, что должна сказать это, что мне может повезти и у меня получится... Хоть что-то, если я не ошибалась. — Всю мою жизнь мама говорила мне, что мои волосы похожи на снег. Знаешь, там, где я выросла, его никогда не было. Совсем, представляешь? Ни одной снежинки, ни одной снежной зимы. Я так хотела увидеть его, всегда, сколько себя помню, с самого первого раза, когда поняла, что говорит моя мать. Но я не могу видеть, как все. И снега не было. А сейчас он есть, посмотри, ты ведь можешь. Посмотри за меня, посмотри, прошу. Покажи мне его своими словами, расскажи мне, как это, видеть снег. Я бы отдала всё, что имею, всё, что только могла бы отдать за возможность увидеть его сейчас. И ничего бы больше никогда не просила, но мне не у кого просить, я не вижу, и как бы мне ни хотелось, вряд ли я смогу однажды закрыть глаза, а открыв их, увидеть. Вот сейчас, знаешь, Фили, я бы закрыла глаза, а потом открыла бы широко-широко и смогла бы увидеть эти падающие с неба, словно по волшебству, так странно замёрзшие капли. И я бы смотрела на них, пока они не перестали бы падать, я бы так этого хотела. Подтверждая свои слова, я зажмурилась, что было сил. Сосчитала про себя до пяти. И открыла глаза. Широко, как и говорила. Вокруг все было белым. Не серым больше, не смазанным. Белым, пушистым, мягким, заставляло щуриться от неожиданности, привыкая. А прямо передо мной неровным, редким строем медленно опускались одна за другой большие снежинки. Я ахнула. Я не верила. Я не верила этому больше, чем чему-либо, я боялась даже моргнуть. Моргнуть пришлось, потому что глаза заболели. Открыв их вновь, я вскрикнула еще раз. Я видела, я в самом деле видела. Вытянула вперёд собственную руку, рассматривая её, присела на корточки и, не отрывая взгляда, коснулась белого покрывала, устлавшего землю. Разворошила его, оголяя тёмную влажную землю. Он нагнулся, чтобы взять меня за другую руку и поднять на ноги. Я видела и его тоже. Видела озадаченное лицо, брови забавным домиком, светлые, чуть рыжеватые волосы с несколькими тонкими косами. Большой нос, тонкие губы, обрамлённые ухоженной бородой и усами, заплетёнными по обе стороны, возле уголков рта. Видела бусины, которые украшали эти очаровательные косички, металлические бусины, которые звякнули тогда, на кухне. — Ты видишь. Он не спрашивал, утверждал. Я ответила ему взглядом, теперь я могла.