Покажи мне снег

Спать ему совершенно не хотелось. Фили откровенно желал продолжения, но девочка спала. Она выглядела измождённой, невозможно уставшей, но одновременно с этим довольной, не хватало разве что улыбки от уха до уха. Он не стал её тревожить, лишь укрыл сверху тонким пледом. Посидел рядом немного — даже со спящей, даже несмотря на этот её вопрос невпопад, с ней было лучше сейчас, чем с кем бы то ни было. Ему было плевать, кто ещё о ней узнает, что будет дальше, ему просто хотелось быть здесь в этот момент. Но поспать всё же тоже надо было, хоть немного. Чтобы уйти уже под утро, ему пришлось заставить себя подняться с края постели Лурры. Поход негласно стал запретной темой. Балин был той потерей, которая ударила по каждому, но говорить об этом никто не хотел, каждый переживал собственное горе молча. Зато Кили запорол все, что только возможно было запороть, и теперь Фили нужно было разгребать вставшую в до сих пор не достроенном квартале работу, искать виновных в разгроме забегаловки в ремесленном квартале и решать много, слишком много других вопросов. Мать поймала его через два дня. Вот куда так стремительно улетела Аста, с Дис у них всегда были самые тёплые отношения. Усадив сына на стул с резной спинкой в собственных покоях, матушка озабоченно шагала из угла в угол. Начала спустя несколько минут. — Фили, ты должен понимать, что очень обидел Асту. Зачем ты так с ней обошелся? Она очень ждала тебя, переживала! А ты... Ты что сделал? Отослал её куда подальше. И куда направился? Она ждала ответа. Фили вздохнул: — Аста наверняка рассказала тебе, куда я направился. — Ты видишь здесь Асту? Я спрашиваю тебя. — Я направился в зелёный квартал, повидаться с одной знакомой. — И что это за знакомая? — продолжала допрос матушка. Фили не отвечал намеренно. Он не желал произносить то, что итак было очевидно, не желал отвечать на бессмысленный вопрос. — Фили, ты о ней ничего не знаешь! — теперь она начала закипать. — Какая-то неизвестно откуда приехавшая особа, целыми днями роющаяся в глине, неизвестно, для чего и как вообще тебя охмурившая! Одумайся, сын! — Всенепременно одумаюсь, маменька, — язвительно ответил он. — Фили, — угрожающе произнесла она, — я не шучу сейчас. Ты взрослый мужчина, наследник, ты должен думать головой, а не яйцами. Она выдержала паузу и продолжила: — Ты должен, — она с нажимом прочеканила это ненавистное слово, — понимать, что бастарды, а тем более, бастарды-калеки не сделают тебе чести и вообще ничего хорошо не принесут всей семье. — Я думаю головой, — обиженно, словно незаслуженно наказанный ребёнок, пробурчал он в ответ. — Мама, я понял, правда. Я тебя услышал. Но ты вот сама говоришь, что я взрослый мужчина и наследник, а у взрослого мужчины и наследника дел до задницы просто. Так что давай я тебя понял, ты меня простила, я пошёл. Да, ему определённо было в кого так мастерски закатывать глаза, хотя до того, как делала это матушка, ещё учиться и учиться. Однако она устало махнула рукой, иди, мол, что с тебя теперь взять. Он пошёл. Следующие три дня прошли будто мимо него: он носился, как и всегда, слушал, как и всегда. Решал, выслушивал, снова куда-то бежал. Ему нужно было вырваться из этого всего. Хотя бы на полчаса. И вообще никому ничего не говорить. Просто побыть одному, совсем. Накануне выпал первый снег. Кили терпеть не мог снег, как и большинство сородичей. Но Фили ничего против снега не имел. Снаружи должно было быть хорошо сейчас, туда он и направился, через вечный полумрак низкого коридора мимо служебных помещений, сначала в хозяйственный двор. Землю действительно устилал уже приличный слой липкого, скрипящего под подошвами снега. Лесенку едва можно было различить, он притоптал на ней снег ногами, чтобы не навернуться, когда будет возвращаться. Пятак, куда он забрался, был похож на какое-то сказочное место. Он любил приходить сюда зимой, на это нетронутое никем и забытое всеми с наступлением холодов крошечное плато. Рана на плече уже почти не саднила, но швы лекарь снимать не торопился пока. Впрочем, это мало волновало Фили. Его сейчас вообще ровным счётом ничего не волновало. Его достало всё страшно. И думать хотелось ни о чём. Он поймал пальцами снежинку, она тут же превратилась в большую каплю от тепла руки. Размазал её, повернулся, когда услышал чьё-то пыхтение. Первой мыслью была радость о том, что он сообразил натоптать на лесенке. Второй — что Лурра сошла с ума. Едва владея собственными глазами, и неизвестно ещё, насколько лучше — собственным телом, она, однако же, набралась смелости — или глупости? — заползти сюда. Судя по всему, ещё и шлёпнувшись где-то по пути, и не один раз - подол плаща был перепачкан, а на плече расплывалось по светлой ткани мокрое пятно. Недолго думая, он высказал ей все эти мысли. Она молчала, странно улыбаясь, потом запрокинула голову, подставляя лицо под не перестававший идти снег. И вдруг заговорила, отрешённо и увлечённо одновременно, слова лились складно, и голос её звучал не тихо и несмело, как обычно, а уверенно, негромко, но чётко. Она говорила так, что не оставалось сомнения в её желании видеть именно сейчас, в эту секунду, не его даже, Фили, а снег. Она просила рассказать, что видит принц. С невозможно смиренной печалью говорила, как сильно ей хочется увидеть этот несчастный снег. Она была невозможна. Словно в самом деле какой-то призрак, с нереальными желаниями, со странной, слепой, как ни смешно звучало, верой. Его снова тянуло к ней, но он держал себя в руках в этот раз, хоть притяжение ощущал почти что физически. Он не хотел, он не мог давать ей ложных надежд, хотя уже сделал это. Он и себе не должен был позволять надеяться, но в этот раз оказался слишком слаб. Лурра закончила говорить и зажмурилась вдруг. Сидела так, без движения, несколько секунд, одним своим видом страстно желая увидеть, страшно было и подумать, что творилось у неё внутри. Ему было жаль её, он и сам бы хотел показать ей снег. Снег, гору, всё вокруг, себя. Он тоже хотел бы, чтобы она могла увидеть. Но ведь это невозможно. Она распахнула глаза так, что они показались ему ещё больше. Посмотрела прямо перед собой. Неуверенно Фили заметил, что она вновь глядит по-другому. Лурра вытянула собственную руку и глазела на неё. Очень глупо и очень счастливо. Опустила эту же руку в снег, поводила по земле пальцами. Он подошёл к ней, нагнулся, чтобы взять за другую. Поднял с корточек. Она смотрела прямо ему в глаза. Медленно оглядывала его лицо. Осознанно, так, что у него мурашки по спине побежали. О, Аулэ, она видела, в самом деле видела. — Ты видишь, — вырвалось у него, одновременно со страхом и с радостью. Она молчала, лишь снова заглянула в его глаза. Её собственные преобразились ещё больше, от настолько осмысленного, невозможно довольного взгляда они казались двумя огромными блестящими на солнце льдинами. Она плакала, он надеялся, что от счастья. Прижал её к себе, больше сопротивляться сил не было. Она добила его, добила этим взглядом окончательно. Или почти окончательно. Часть его, где-то глубоко внутри, всё ещё сопротивлялась. — Идём. Он потянул её, прочь отсюда, назад, в гору, неважно куда там, лишь бы в тепло, туда, где он сможет остаться с ней вдвоем, где она сможет бесконечно смотреть на него. Лурра медлила, вертела головой, вскрикивала, смешно тыкала пальцем в голые деревья, в гору, в факелы и даже стены. Но едва они вышли из коридора для слуг, его окликнул голос, который вот именно сейчас никак не мог не окликнуть, который именно сейчас меньше всего хотелось слышать. Может быть, даже Асте он сейчас был бы рад больше. Следила за ним матушка, что ли... — Доброго дня, — подозрительно приветливо изрекла она. — И тебе, мама. Лурра, это Дис, моя мать, сестра их величества Торина, — сквозь зубы процедил принц и продолжил: — Мама, это Лурра. — Доброго дня и тебе Лурра. Лурра бессовестно разглядывала его мать. С бесконечным восторгом, что, конечно, не могло не впечатлить последнюю. — Здравствуйте, — застенчиво ответила наконец девушка, всё-таки догадавшись отвести взгляд. — Смотрю, вы пришли с улицы. Как вам погода, Лурра? — приторно спрашивала Дис. — Она чудесна, — улыбнулась девушка. — Как вам вообще в Эреборе? Насколько я знаю, вы не так уж давно приехали сюда. — Спасибо за ваше беспокойство, мне очень здесь нравится. Матушка лишь хмыкнула в ответ. Перевела взгляд на сына: — Вы куда-то торопитесь, если позволите полюбопытствовать? Фили сжал челюсти ещё сильнее: — Нет, матушка, что ты. — Могу я тогда попросить тебя на пару слов, Фили? Я уверена, эта милая девушка доберётся самостоятельно, куда бы вы ни направлялись, и подождёт тебя там, ведь так, Лурра? — Конечно, ваша милость, — та покорно склонила голову. — Вот и прекрасно, — мать подхватила юбки. — Хорошего дня вам, Лурра. — Благодарю, и вам хорошего дня. Последнюю фразу она произнесла уже не так радостно и уверенно. Фили извинился беззвучно, обернувшись на неё и виновато пожав плечами. Ушёл вслед за матерью, Лурра осталась стоять там же, на площади у лестницы. Меньше всего ему хотелось оставлять её сейчас. Но должен ведь, чтоб его... Матушка, однако, вопреки своим обычаям, не потащила его к себе в покои для очередной выволочки. Довела лишь до королевских палат и начала разговор прямо на лестнице, оглянувшись предварительно, чтобы вокруг не было лишних ушей. — Уж извини, больно интересно мне стало, что за мадам такая, — неискренне оправдывалась она. — Мама, — начал было Фили с несвойственным ему в таких случаях напором, но она остановила его жестом, велев заткнуться. — Не переживай, сын. Аста явно преувеличила свои рассказы об этой девочке. Вполне себе миловидная, и почему Аста говорила, что она слепая? Она же видит, смотрела прямо на меня... Впрочем, это неважно. Но! Ты обязательно должен поговорить с Астой. Ты и сам знаешь, у неё из женихов очередь, а время, между прочим, идёт, и идёт быстро. Так что поговори с ней и делай, что хочешь. Но имей в виду, я за тобой слежу. Под носом нарисовался мощный материнский кулак, подтверждающий то, насколько хорошо она следит за ним. На радостях Фили приобнял её неловко, клюнул в щеку, обрамлённую бачками, переплетёнными драгоценными бусинами. И поспешил вернуться к Лурре, надеясь всё же получить уже желаемое, теперь ещё и с благородного разрешения маменьки. Нашёл её у дверей в её собственный дом. Подошёл со спины, она обернулась. — Что такое? — спросил Фили, не в силах разгадать её взгляд сейчас. — Уна дома? Она покачала головой. — Так пойдём, — улыбнулся принц. Едва за ними закрылась дверь, он прижал её к себе вновь, он хотел чувствовать её рядом, торопливо целовать её, несмело отвечающую, он буквально затолкал её в её же спальню, еле сумев оторваться, скинул с себя полушубок, рубаху, исподнюю рубашку следом, чувствуя, как тонкие прохладные пальцы водят линии по его плечам, замирая на правом, едва коснувшись раны, по животу и вновь замирают, найдя шрам. Она отстранилась вдруг. — Фили... Её голос дрожал, заставив мужчину нахмуриться. Поведя бровями в знак немого вопроса, ожидания продолжения, он попытался вернуть её в свои объятия, но девушка не поддалась, отошла даже немного назад. — Фили, ты должен знать. — Что знать, Лурра? Что-то не так? В голове вертелись гудящим роем предположения, что она может ему сказать? Да ещё с таким страданием на лице. Что она девственница? Это и так было понятно. Не потому что она, прямо говоря, вовсе не была писаной красавицей, а по её неловкости в ту ночь, когда Фили завалился к ней, сбежав от Асты и ото всех. Что она увидела его и теперь не хотела ничего вовсе, потому что он страшен на её вкус? Что же? Она молчала, будто набираясь смелости. То, что она вывалила на него, словно обухом ударило по голове, больно и неожиданно. — Я лгала тебе. Всем. Я не жила на Взморье и никогда не была даже близко. Я не должна была говорить никому, но я не могу больше врать тебе. Я родилась и выросла в Мордоре. Мои родители живы, они сейчас там. Им запрещали говорить мне правду, но случилось так, что им пришлось. Меня растили вдалеке от мира и правды о нём. Я ничего не знала, совсем, я знала то, что мне преподносили. Преподносил. Саурон, он воспитывал меня с рождения, ещё до рождения, Фили, я клянусь, я ничего не знала. Родители велели мне бежать, сюда, к Уне. Больше было некуда. Она говорила, запинаясь, волнуясь, говорила и говорила, но он слышал лишь звон в ушах. — В Мордоре? — ошеломлённо переспросил он. Казалось, это всё, что он услышал. — В Мордоре, — подтвердила Лурра и добавила, добивая его: — Я знаю Больга. Я росла рядом с ними, рядом с орками. Ты должен был это узнать. Но я никогда не хотела никому зла, я не знала правды, никакой правды, я знала лишь то, чему меня учили, меня растили будто на убой, для него я была лишь экспериментом. Теперь уже он отшатнулся, когда она шагнула к нему. В её глазах была боль, был невыносимый страх, но он не мог. Память вернула его в Морию, когда он кричал, пытаясь найти Балина, спотыкаясь о трупы своих и чужих, отбивался от ненавистных тварей. Это была засада. Кто-то знал, кто-то, кто мог сообщить злу. Он чувствовал, как перекосило его лицо. Вместо девушки, с которой ещё пять минут назад он хотел не расставаться ближайшие несколько часов как минимум, он видел теперь не более, чем врага, такого же ненавистного, опасного. — Фили... — почти умоляя, окликнула она. Он отвернулся, чтобы спешно одеться, и быстро вышел прочь из этого дома. Брёл, куда глядели глаза, подальше от неё. В Мордоре, боги, выросла, родилась! Бок о бок с теми, кто чуть не уничтожил его род, под покровительством того, упоминания одного имени которого хватало, чтобы заставить дрожать в страхе половину... Да чего уж там, половину всего Средиземья! А она так просто: родилась, выросла, воспитывал. Лишь добравшись до пустого квартала, где шла стройка, он остановился, чтобы отдышаться. Да нет, ну что за бред. Лурра, неуклюжая, неловкая девчонка — шпион Саурона. Что она плела... Была экспериментом. Против воли он вспомнил её несчастное лицо, когда она говорила. Ему хотелось верить, да и её словам тоже, очень хотелось. Но он не мог. Слишком резко она выбила почву у него из-под ног, слишком резко. Он ожидал чего угодно, просто вообще чего угодно. Но это! Это было слишком даже для него. Больга она знает. Наверное, нужно было сообщить королю. Но сначала нужны были доказательства.