Покажи мне снег

Он ушёл. Конечно же, он ушёл. Глупо было думать, что он в самом деле останется только из-за моей просьбы, он, наверное, и не услышал ее или подумал, что я говорила во сне. Вместо себя оставил убивающую неопределенность — придет ли снова? И если придет, сколько мне его ждать? А если не придет, как не сойти с ума в ожидании... Я сама это сделала, я сама отказалась от всего ради возможности видеть. Казалось бы проще некуда — теперь я почти понимала, как работает эта магия, мне нужны были эмоции, неподдельные, живые. Негативные, как тогда с горшком в цветочек. Или радость, такая, чтобы давило в груди счастье, не вмещаясь, не зная, куда себя деть. Сейчас меня переполняло все сразу. Чего тянуть — наговорить себе всякого и сидеть довольной по уши. Но я не хотела так. Я не хотела пользоваться этим даром, боясь его силы, боясь того, во что я могу превратиться, поддавшись искушению снова. Ведь вряд ли я смогла бы остановиться потом. Сейчас еще могла. Воспользовавшись раз, теперь я расплачивалась — главным было теперь понимать это, не забывать. Но я не могла ничего поделать с тем, что скучала по нему, скучала по Ори, по Кили, скучала до боли. Больше всего по нему. Я не понимала, что произошло в ту ночь, зачем он пришёл, почему ушёл, когда я просила остаться, просила не уходить изо всех сил. Меня давило и разрывало это чувство к нему, я ненавидела себя, ненавидела эти терзания, никогда мне ещё не было так тяжело. Так плохо. Больно и обидно. Я работала и старалась не выпускать свои мысли из-под замка на работе. Я ходила на кухню помогать Уне, потому что больше было некому: другие повара до сих пор болели, на кухне нужны были любые лишние руки. И запрещала, бесполезно запрещала себе думать и ждать. Лучше не ждать, так я думала, чтобы не отчаяться, когда пойму, что ничего не произойдёт. Ничего у меня не получалось. А он пришёл снова. Пришёл среди ночи ко мне, сверкая ополоумевшим взглядом, не говоря ничего, лишь показывая мне, что тоже не может остановить это, избавиться от сумасшедшего притяжения, как бы ни хотелось. Раскидывал вещи в стороны, молчал, закрывал глаза, я смотрела на него, ничего не замечая, ни его, ни своих движений, ничего вокруг, я просто хотела видеть его. Я заплатила за эту возможность немало и брала теперь своё сполна. Он даже не стал дожидаться в этот раз, пока я усну. Так же безмолвно оделся и ушёл, не удостоив меня даже простым кивком. Я лежала, уставившись в потолок почти до самого утра, пока глаза не закрылись сами. Я не понимала его, но всё равно хотела, чтобы он пришёл ещё. Не понимала, почему он молчит, раз приходит. И он приходил. Прошло пять дней прежде, чем он пришёл в третий раз. И ещё неделя до четвёртого. Я выучила его действия наизусть, каждое, одни и те же. Он не смотрел на меня, не говорил со мной. Он приходил взять своё и уйти, получив. Меня грызла обида, мне было больно от этого. Неужели он всё-таки чувствовал что-то другое? Что-то просто-напросто физическое, и не нужна я ему была вовсе. Просто... Удобная. Я была удобна для него: не задавала вопросов, не говорила своих мыслей, ни о чём не просила и делала то, чего он хотел. Но всё равно я ждала его и хотела, чтобы он вернулся. Каждый раз, когда он уходил, я сдерживала с большим трудом рвущийся с губ вопрос, всего один простой вопрос: когда ты придешь? Чтобы просто знать. Я просто хотела знать, когда. Но даже этого не могла позволить себе, боясь спугнуть, боясь перестать быть той, которая нужна ему хотя бы так. Бранн отпустил меня на следующий день, потому что его раздражали мои беспричинные слёзы. Я соврала ему, что у меня болит спина. Дома спала Уна. Мне хотелось наружу, хотелось вырваться, глотнуть свежего воздуха. Там, говорили, холодно. Тётя раздобыла мне плащ, подбитый мехом, старенький и не по размеру, но просто на всякий случай, если нужно будет выйти. Я едва заглянула домой, схватив его, укуталась по пути, направившись в коридор для слуг. Вот кем я была — безмолвной служанкой, простой работяжкой. Нельзя мне было об этом забывать и верить глупым надеждам. В лицо ударил ветер, когда я выбралась в хозяйственный двор. Сюда подвозили провизию для кухни на телегах. Повернулась к лесенке, едва заметной сейчас, скорее даже угадывая ее, чем действительно видя. Он ведь не может сейчас быть там. Сейчас утро, он должен быть занят где-то внутри. Очень занят. Я осторожно поднялась - зрение всё-таки давало много преимуществ. Пятачок был пуст. Только теперь я могла по-настоящему оценить красоту этого места. Снег здесь лёг таким толстым слоем, что в его мягкий ковёр ноги проваливались по щиколотки. Я не чувствовала холода, совсем. Теперь я знала, что имела в виду мама. Мои волосы были такими же белыми, как это бесконечное покрывало. Интересно, это тоже было из-за влияния Саурона?.. Какая теперь разница. Теперь я даже не знала, кто я. Реальна ли, могу ли я, например, обращаться к богам, в которых верили здесь? Или я только его творение, эксперимент. Неудачный. Мне страшно надоело об этом думать, мне надоело тосковать, надоело до невозможности ждать и страдать из-за Фили. Лучше бы он вообще не приходил, больше я этого не хотела. Так было бы легче переживать его ненависть. А ненависть ли это была? По щекам вновь потекли надоевшие слёзы, я не любила плакать даже в детстве. Уж тем более, сейчас. Не было у меня повода реветь, но я стояла, уставившись на ветки кустарников и деревья, покрытые богатыми белыми шапками, и продолжала размазывать кулаками сопли со слезами по лицу. За моей спиной скрипел снег под тяжёлыми шагами. Наспех вытерев рукавами остатки слёз с лица, я обернулась. Хотя, кто ещё это мог быть. Уволь, снег мне нравится, но не настолько. Я хотела уйти, просто молча уйти и больше не открывать ему, выгнать, не впускать, не думать. Он не пустил, схватил за руку и наконец-то посмотрел мне прямо в глаза. =/= Вот сейчас, сейчас он должен был решить. В конце-то концов, как он будет править, если не может взять и разобраться с одной девчонкой?! Куда ему царство, в таком случае. Фили держал её за запястье, крепко, не позволяя даже пытаться вырваться. Она хотела уйти, молча и с привычным ей смирением. Не хотела мешать ему. Но он должен был закончить это, невозможно уже было продолжать. Он смотрел в её глаза, она плакала, когда он пришёл, но неумело попыталась это скрыть. Из-за него? Глупая, не стоил он этого. Он так и не понял, что из предложенного хуже: её доброта или его неспособность её, эту доброту понять. Принять. Разделить. Её бы хватило, но он не мог. Хотел до безумия и не мог. Она ведь и сама никому ничего плохого не хотела. В самом деле, будь она подобна тем тварям, с которыми жила, пусть вынужденно, она бы ещё в первую ночь, когда Фили пришёл к ней после похорон, завязала бы ему член в узел и дело с концом. Но он не мог. И ему пришлось заговорить: — Лурра, я... Прости. Я не могу. Она не отвечала, только руку свою тянула, пытаясь всё-таки вырваться. Он отпустил. Девушка отошла за его спину и тихо произнесла: — Я понимаю. Она ушла. А он хотел, чтобы она вернулась, кричала, била и царапала его, как делала бы Аста, чтобы хоть раз она показала, что не такая уж она невозможная, показала бы, что она может быть обычной. Что он сможет быть рядом с ней. А она понимала и просто бесшумно исчезла. В бессильной злости Фили пнул снег. К Балрогу всё, ко всем им разом, пусть хоть с Саурону. Он перевёл дыхание, дал ей уйти подальше, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не рвануть следом. Не остановить её. Он не мог, он всё решил для себя. Нужно было валить отсюда, от горы, от неё, от всех подальше. Фили буквально выторговал у Торина пять дней охоты для себя и Кили. Тот нехотя согласился, вслух перечислив всё, чем наследник заслужил такую щедрость. Мория, квартал достроили, с этим разобрался, то решил, молодец, свободен. Тем лучше, без обычных "ты должен понимать, ты должен, должен, должен". А Кили, конечно же, можно просто за компанию, всяко лучше, чем не пойми где шляться. И теперь Фили сидел с братом средь заснеженных деревьев, раскинув по снегу же, что толстым слоем завалил эти места, одеяла, чтобы не отморозить задницы, возле небольшого костерка. Кили, пусть и был невозможным лоботрясом, имел все же удивительную привычку понимать брата почти без слов. И, собственно, поняв все позавчера, когда они выехали из Эребора, держал язык за зубами почти все это время. Но сейчас его прорвало. Он говорил, говорил бесконечно просто, о том, как хреново быть Фили и как он, Кили, рад, что снова может особо ни о чем важном не думать, спокойно сваливая из горы к своей эльфийке. В задницу, в одну большую балрожью задницу всех баб, это вообще было последней темой, которую Фили хотелось сейчас обсуждать. Но разговорившегося брата было не так легко заткнуть или хотя бы просто перебить. Он рассказывал, как провел вчера целый день с Тауриэль, как и что она вытворяла в постели одной из всеми богами забытых гостиниц на окраине Дейла, как после он отвел её к местному знакомому кондитеру, обжора долбанный, и что-то там ей прикупил, а кондитер сделал сверху её длиннющее имя глазурью, как она была рада и ему, и сладостям, и всему на свете разом, и кстати, Фили тоже нужно было отвести Лурру в ту лавку, у них там просто невероятные пирожные. Фили сидел молча, тупо пялясь в костёр. Почему половина его близких обладала такой невыносимой склонностью к словесным поносам? Просто беда какая-то, ему бы вполне хватило одной Асты, в самом деле. Он даже не был уверен, услышала ли она его, Фили, когда тот заявился в её дом, чтобы сообщить, что между ними, к превеликому, конечно же, сожалению, ничего быть не может, потому что он дубина и остолоп, наверное. А она все щебетала, щебетала чего-то. Зато его, кажется, прекрасно услышал ее отец, предложивший принцу свалить подальше и порог их дома больше не переступать. Конечно же, все это было донесено до него куда более высокопарными речами. — Тебе туда вот Лурру тоже сводить не помешало, у них по вечерам ну жуть, какие представления смешные. Фили не выдержал и отвесил брату хорошую затрещину, вложив в нее, пожалуй, слишком много переживаний последних дней. Пока Кили обиженно потирал затылок ладонью, спрятанной в вязаную перчатку, Фили вдруг подумал, что, может быть, он всё-таки неправ. Что, может быть, это просто их семейная черта — выбирать каких-то неправильных, не тех женщин. Лурра, между прочим, была хотя бы гномом. — Знаешь, что, — продолжил брат, закончив дуться. — Если у тебя в яйцах зудит и ты разобраться не можешь, так мой затылок, между прочим, в этом не виноват. Он знал. =/= Я бежала из гончарной в кухню. С каждым днём мне отчего-то становилось всё легче, я угадала, что если не буду ждать, переживать всё это — станет куда лучше. Бранн вновь стал хвалить меня, особенно теперь, когда я работала в полную силу, да ещё и обретя зрение. Вопросов ни он, ни Уна не задавали, я работала так, как им было нужно, большего не требовалось. Ещё немного прибавив шаг, я свернула в коридор для слуг: я обещала тётушке, что помогу ей сегодня. На кухне меня попросили помочь с грязной посудой — одна из кухарок тоже слегла — я проворно схватила передник и без лишних слов приступила к намыванию огромных кастрюль и противней. Теперь физическая работа в самом деле помогала, сейчас, спустя неделю. Поначалу я почти не выходила, боясь встретить его случайно. А потом плюнула. Встретив, я смогу уйти, теперь я понимала это, чувствовала. Я правда смогла бы. Но его видно не было, и мне было ещё легче от этого. Я продолжала намывать до поздней ночи, но не осилила даже половины. Пообещала вернуться на следующий вечер. С горем пополам, невозможно вымотавшись, дошла до дома и легла спать. Утром побежала в мастерскую, день провела за большим заказом на миски, вечером вернулась на кухню. И снова намывала посуду, руки ныли от однообразной работы, казалось, уже не переставая, ноги ломило оттого, что я постоянно куда-то бежала, стояла, почти не приседая. Но мне нравилось это, очень нравилось, мне наконец-то было почти хорошо. Закончив наконец, снова почти к полуночи, я сполоснула руки, повесила фартук на место. Хотела дождаться тётушку, но та снова велела идти домой в одиночку. Я пожелала ей и другим доброй ночи перед тем, как выйти.