Карта желаний.

      Ромка никогда не появлялся один. Вместе с ним врывалась его энергетика. Она исторгалась фонтанами, водопадами, струями, гейзерами, и месторождение ее, по ходу, было нескончаемо. Эта энергия клубилась, набирая силу особенно тогда, когда рядом были те, кого он любил. Любить феечка умел, причем каждого своей особенной, неповторимой, соответствующей только данному человеку любовью. Все его энергетические месторождения подпитывались еще и работой, которую Ромка просто обожал. Он просто сходил с ума от того, что делал людей красивыми. Вообще, у него был уникальный характер, что и притягивало к нему толпы людей. В свою очередь Ромка был весьма избирателен в связях, и никогда не допускал к себе человека, если хоть чуть-чуть сомневался в нем. В итоге приятелей всех сортов и мастей было завались, а вот друзей - нет. Он мог вызывать у людей ревность и зависть, чем, собственно, постоянно и занимался, но они самым что ни есть волшебным образом не наносили ему вреда. Скорее всего они просто не могли пробиться сквозь его бьющие под напором энергетические потоки. Сейчас это был водопад, обрушившийся на лежащих на полу подруг с высоты восьмиэтажной скалы. — Вау! — воскликнул феечка. — Девчонки! Если это не онанизм, то боюсь даже предположить, чем это вы тут занимаетесь!       Он театрально наклонился, упершись ладонями в колени, и принялся разглядывать незавершенные творения фантастики. Подружки клеили карты желаний, захлебнувшись в разноцветных обрезках и раскуроченных журналах. — Материализуем желания по фен-шую, — не отрываясь и старательно пережевывая язык, ответила Леська. — Ну, если только по фен-шую, хотя я не понял ничего. — Нужно, чтобы эгрегор все в точности правильно понял. — Ага, — скептически, но очень многозначительно произнес Ромка. — Эгре… что? Думаю, перед тем, как я задам очередной глупый вопрос, мне надо хлебнуть пару капель для улучшения мозговарения. Хотел это сделать с вами, но, чувствую, мне надо разогнаться одному. Пару мгновений…       Ромка разогнулся, выудил из кармана бутылочку ликера с обнадеживающим названием «Love story» и отхлебнул прямо из горлышка. — Лучше? — продолжая клеить картинку с пачкой стодолларовых купюр, поинтересовалась Серафима. — Лучше, — согласился феечка, копируя интонацию диктора в рекламе сникерса. — Сейчас включится режим осознания реальности, и эгречто-то войдет в мозг без проблем. — Скажешь, когда подействует, — все так же не отрываясь от занятия, произнесла Леська. — Минуточку терпения, навигатор почты выстроил маршрут осмысления.       Ромка еще раз хлебнул ликер и вновь склонился над шедеврами. — Итак. Что мы имеем? Вывод напрашивается весьма односложный, — глубокомысленно заметил феечка. — Как я вижу, вы ни больше ни меньше, но почти заявили, но собираетесь изменить вселенную. Что ж, она консервативна, и такие катаклизмы с ней уже случались, так что можете смело корректировать историю человечества. Исходя из зафиксированного опыта оного человечества, могу сказать одно: гениальным устремлениям нужен гениальный вдохновитель. И он у вас есть!       Подруги одновременно уставились на Ромку. Он разогнулся, выпятил грудь, претензионным жестом небрежно откинув назад волосы, и снисходительно посмотрел сверху вниз. — Просите, я жду, — на Ромкином лице фотографично обозначилась не страдающая скромностью улыбка. — И-им, — протянула Леська. — Ты его видишь? Мне показалось, или я действительно что-то слышала? — Не могу утверждать однозначно, но что-то где-то пропищало. — И-им, я не поняла, этот товарищ к нам обращается? — Ну, если допустить вероятность того, что яйцо в состоянии научить курицу, то, видимо, да.       Ромка выдохнул, отхлебнул еще ликера и уперся кулаками в бока. — Курочки мои. Исходя из того, что тут наклеено, напрашивается следующий вывод: а) вы недолюблены и, как следствие, недотраханы; б) вы хотите от таких вот потенциально-виртуально-журнальных мужиков детей и, как следствие, вносите в план работы над миром идею, как заполучить сперму, аналогичную внешнему коду подобных производителей; в) у вас нет денег и, как следствие, возможности быстро получить желаемое; г) у вас какая-то хрень с работой и, как следствие, черная мысль послать всех к черту; д) вы недовольны собой внешне и, как следствие, размышляете, что надо с этим что-то делать; е) единственное, что вы не хотите менять, это свой богатый внутренний мир и, как следствие, считаете, что он вас в итоге и спасет; ё) все плохо, потому что ни хрена ничто не будет работать, если вы будете сидеть ровно на четырех полужопиях и ничего не делать.       Ромка замолчал и выждал, пока пауза не перейдет в категорию навязчивости.       Вообще, паузы — отличный прием, если умело им пользоваться. Ободранный от корок уверенности мозг, начинает гнать кровь к местам травм, чтобы вновь нарастить там эти корки. Если в это время умело смазать чувствительную раздраженную рану, она покроется не коркой, а новой эластичной оболочкой, и мозг воспримет это, как нечто приятное и действенное. То, что сейчас делал феечка, так это откручивал на своей волшебной баночке крышку, чтобы в следующее мгновение нанести успокоительный бальзам. — Вам повезло, — плеснув патоки в голос, произнес Ромка. — У вас есть волшебная фея. Подумайте своими нерационально мыслящими головами, что спасло Золушку? Внутренний мир? Нет. Он не должен мчаться впереди войска, размахивая флагами, потому что он ни одного раза не работает в двух случаях. При первой встрече и в постели. А, знаете, почему? Потому, что он прозрачен и невидим. А работает в этих двух случаях именно то, куда он и засунут. Внешняя оболочка. Не во внутренний же мир влюбился принц, когда впервые увидел Золушку. Разберем с точки зрения стилистики, что же так офигенно сработало. И я скажу вам, как стилист. Правильное платье, прическа и макияж. Все. И только потом в ход пошли голос, запах, мозги и тому подобное вперемешку с внутренним миром, при условии, что он у нее все же был…       Ромка оттараторил фразу и выдохнул, потому как кислород в легких ушел в минус. — Что это было? — странно спросила Леська, взглянув на подругу. — Нам дали понять, что принцы нам не ровня. — Вам дали понять, — жарко перебил феечка, - что, раз вы решили изменить судьбу, а за ней и мир - начните с себя. — Так. Я хочу чаю, — заключила Серафима, откладывая ножницы. — А я кофе, — согласилась Леська.       Проходя мимо Ромки, лисенок вырвала у него бутылку. — С ликером, — уточнила она.       Подруги ушли, а феечка присел на корточки и принялся разглядывать их творения. Два больших листа, разделенных на девять секторов, до половины обклеенные вырезками из журналов, фотографиями улыбающихся счастливых людей и какими-то лозунгами. Они абсолютно разные, эти листы, но совершенно одинаковые. Обычное человеческое счастье. Женское. Семья, любимый, ребенок, достаток, дом и еще что-то для себя, что бы быть полноценным человеком. Ромка любил этих таких непохожих друг на друга женщин, потому что они давали ему то, чего у него не было с самого детства. Приятие без условного ограничения. В отношениях с ним не было частицы «но». Он был дорог им таким, каким и был по сути своей. Дружба. Она - как любовь, без границ, полов, возрастов и прочей номенклатурно-социальной ерунды. Он такой, как есть, и они такие, как есть, и все у них так, как есть. Это и было основой их отношений. Феечка не ощущал с ними разницы в возрасте, опыте и взглядах. Он принимал, если они учили его чему-то, и с удовольствием отдавал, если им требовались его подсказки. Маленькое сообщество людей, направленное на бесценность каждого отдельного в нем человека.       Феечка вошел на кухню. Подруги сидели напротив с одной стороны стола и как-то странно смотрели на него. Перед ними стояли две наполненные ликером стопки и третья, пустая, видимо, для него. — Рома, как у тебя дела? — словно издалека начала Леська. — Угу, — подтвердила Серафима.       Взяв табуретку и оседлав ее, феечка подвинул к себе пустую стопку. — Работаю над этим, — ответил он и улыбнулся.       Улыбаться Ромке нельзя. Мир попросту меркнет и становится абсолютно бесцветным. Кроме того, его улыбка пропитана каким-то удивительным зельем. Магическая сила его состоит в том, что не улыбнуться в ответ не удавалось еще никому. Не удалось это и подругам. Причем, ни одного раза. — Судя по твоей улыбке, — смягчилась Леська, — ты объелся чем-то сладким. — Приторно сладким, — уточнила Серафима. — Я еду в Милан, — выпалил Ромка и смачно сглотнул.       Подруги одновременно посмотрели друг на друга, а потом синхронно на него. — Сим, а Сим. Мне кажется, мы что-то пропустили. — Причем, не один раз. — Я еду в Милан, — повторил феечка. — Ну, это мы поняли. Что должно было случиться с Миланом, чтобы вы рискнули соединиться в одном месте? — Матвей сделал мне предложение… — Он же женат! — перебила Серафима. — Два обручальных кольца на одном пальце не носят! — Жаль. Я хоть и ветреная девушка, но согласилась бы сразу. Он решил взять меня в свой бизнес. Ну, попробовать взять. — Так попробовать или взять? — Общий секс, общий бизнес… Интересное предложение, — в непонятной тональности произнесла Серафима. — It’s a wonderful, wonderful life (1), - попытался пропеть Ромка, не особо учитывая у себя полное отсутствие слуха. — I need a friend, to make me happy not stand here on my own… (2) — И чем же он занимается, этот друг, что может сделать тебе подобное предложение? — Имиджем. У него своя клиентура и здесь, и в других странах. Он потому и ездит бесконечно в командировки… — А благодаря тебе, он ездит в них еще чаще, — улыбнулась Леська. — Человек должен получать то, что хочет, иначе жизнь теряет смысл. — А хочет он тебя. — Я даю ему то, что не дает семья. Свободу от обязательств. — Ну, с этим трудно поспорить. Интересно, как его жена относится к подобной свободе от обязательств? — Как и все жены пока ничего не знает. Никак. На самом деле, у него хорошая жена и прекрасные дети. Он хороший отец и муж. — Ну, это мы уже поняли. Да, Лись? — Угу. — Не хотела бы я иметь такого хорошего мужа, — призналась Серафима. — А мне было бы все равно. В конце концов, важнее то, куда этот самый муж возвращается. — Девоньки, — вклинился Ромка. — Предлагаю выпить и за свободу подходов к жизни, и за мое пока туманное, но многообещающее будущее. — Ну да. Если вы начнете ездить вместе - жене только выгода. Командировки станут реже. Совместили работу с сексом и по домам. Красота! И муха не обгадит, и комар носа не подточит. — Тебе завидно? — поддел ее Ромка. — А то! Лучше уж так, чем, как мы. Сим, а Сим, может и нам пару создать, раз уж все так интересно живут, а? — Ты меня не возбуждаешь? — подтолкнула ее плечом Серафима. — Не возбуждаю? Как не возбуждаю? Почему не возбуждаю? — Ты слишком тощая и рыжая, — отпарировала Серафима. — А ты толстовата и низковата, и тоже меня не возбуждаешь. Эх! Умерла надежда еще в утробе. Печалька да и только. Печальнейшая печалька. Остается только мечтать. Тебе — о Ривзе, а мне об упругом члене, из которого выстрелит мой ребенок, — вздохнула Леська и пригорюнилась. — Отлично! — воскликнул Ромка. — Круг задач определен! Тогда давайте за Ривза и упругий член с ребенком! — А что? — согласилась Леська. — Отличный тост! Гулять - так гулять! И за свободный выбор! — Ну, ладно, — пожала плечами Серафима. — Мечтать- то не вредно, раз уж все сводится к одному и тому же. Давайте тогда уж и за член, который вознесет Ромку к вершинам славы.       Друзья чокнулись и засмеялись. Сейчас они вновь были детьми, им нравилась игра, которую они придумали, и никто уже не помнил, когда плюшевые мишки, куклы и машинки заменились одной, желанной для всех игрушкой. Вечер разбухал и мягчал. На кухне пахло сигаретным дымом и подогретыми котлетами. Огоньки в окнах напротив играли в чехарду. Улицы сиротели и таяли в сумраке… — Господи! Куда в тебя столько влезает?! — удивлялась Серафима, подкладывая Ромке третью котлету. — Если бы я столько съела, меня бы уже разорвало… — Да я голоден! — возмутился феечка. — Волшебство состоит в том… — Волшебство состоит в том, что тебя не прокормишь. — Если хочешь, чтобы фея работала, ее нужно кормить, детка…       Ромка произнес слово «детка» так, что у Серафимы перебило дыхание. Конечно, же! Как же еще?! Стив будет это делать в романе именно так и с Ромкиными интонациями.       Все-таки интересная штука писательство. Иными словами процесс написания можно смело отнести к категории «с миру по нитке - писателю роман». Так называемая «матчасть» никогда не включала в себя исключительно писательский замысел. Фразы, понятия, образы никогда всецело не принадлежат изобретению автора. Это сбор увиденного, услышанного и учуянного в рамке из восприятия. Одно единственное слово, как зерно, брошенное в благодатную почву, всходит чертой характера персонажа. Стив будет называть мальчика «деткой», потому что в этом слове и жизненный опыт, и снисходительное сравнение, и нежность, исходящая от одного человека к другому. — Где была бы сейчас эта пресловутая Золушка, если бы ее тетка фея бегала бы в поисках, чего бы сожрать? Вот именно, — Ромка усилил слова многоумным жестом, — до сих пор бы познавала самую себя. Хотя… как вариант. Не так уж это плохо. Тихие ручные игры еще никому не шли во вред. Но… тетка была сыта, и Золушку с тех пор познает уже принц. Во-о-о. Мораль? Заботьтесь о своих феях, тогда они смогут отмыть вас, приодеть и причесать. — А можно поподробнее с того места, где начинается вторая часть последнего предложения? — Можно. Посмотрите на себя. Жизнь уже потаскала вас по стиральной доске, но это не смертельно. Можно же еще прополоскать, высушить и выгладить. Изменение нужно кардинальное, скажем так, глубиннопогружательное. И тетка фея знает в этом толк. Тебе мы сделаем ламинирование волос, запаяем кончики термоножницами и… я бы отрезал челку. Нам, женщинам за тридцать, — феечка лукаво улыбнулся, — уже пора скрывать морщины. Лоб очень выдает возраст. Ах да! Еще рваные кончики спереди. Они отвлекут взгляд от шеи…       Леська не успела даже попытаться открыть рот, когда Ромка уже перевел указующий жест пальца с нее на Серафиму. — А тебе — каре на ножке и цвет на пару тонов темнее, как багет для картины. — Лесь, — Серафима перевела взгляд на подругу. — Им, — на той же тональности произнесла лисенок. — Что это было? — У феи звездное антре. — Хорошо, если звездное, а не зазвездившееся. — Фея, — гордо заявил Ромка, — между прочим, не для себя старается. И, кстати сказать, фею весьма регулярно трахают, чего не сказать об остальных участниках шоу. — Ну, что верно - то верно, — вздохнула Серафима. — Поэтому, — вдохновенно заключил феечка, — могу я считать контракт согласованным и подписанным обеими сторонами? — Другие варианты есть? — поинтересовалась Леська. — А надо? — А как же? — неуверенно поинтересовалась Серафима. — Ты же говорил, у тебя клиентура на месяц вперед забита? — Вот именно, что клиентура. Друзья вне клиентуры. И, кроме того, фея всегда может поработать сверхурочно.       Серафиме писалось, как никогда. Пароход несся вперед, орошая пространство веселыми брызгами из-под лопастей.       Полдень только-только распластался в наготе яркого неба, бесстыдно гладя внезапно обнажившееся солнце, когда Рой заявил, что уже поздно, времени мало, и они срочно должны заняться делами. Дела включали в себя довольно странный набор мероприятий. Итак, по порядку…       Не знаю, так ли это, но, на мой взгляд, у каждого творца есть муза. Во всяком случае, у Серафимы она была. Муза представляла собой весьма странное существо с весьма странным механизмом действия. Она напоминала собой птицу Феникс с отменно дурным и нестабильным характером. Она никогда не объявляла заранее о своем прибытии, могла внезапно вспомнить, что у нее другие дела и испариться. Появлялась она также эффектно. Просто садилась Серафиме на плечо и начинала чесать у себя за ушком. Има не могла дать этому никакого объяснения, но иногда ей казалось, что Муза покуривает что-то, потому как из нее пачками сыпались весьма шальные идеи. Это были такие идеи, которые не могут прийти в трезвую голову, особенно, если человек в здравом уме. Тем не менее, Муза так не считала, продолжая вдохновлять Серафиму по своему тоже достаточно шальному графику. Как бы это не показалось странным, но Музе тоже необходимо было вдохновение, иначе она скисала и переставала работать. Сейчас она развлекалась созерцанием клипов по любимейшему зрелищу. Сериал «Люди по соседству» был богато нашинкован на трех-четырехминутные клипы в сопровождении всех мыслимых и немыслимых мелодий и треков. Муза тоже ощутимо тащилась от Райна в роли Грема, выуживая из него по мере количества просмотров все более ощутимого Роя, мать его, Маккену. У романа проявились весьма странные порталы для входа, однако, они впускали Серафиму полностью, поэтому было уже неважно, как они устроены. Она могла запустить какой-нибудь клип на бесконечное количество повторов и, уже не осознавая, ни действия, ни музыки, пройти сквозь него в соседнюю параллельность. В общем, парохода уже стало недостаточно, хотя он и плавал без расписания по пунктам временного назначения. Он оброс кучей необходимых и незаменимых характеристик, превратясь чуть ли не в андроид на базе простых паровых колес. Теперь имели значение  температура воды и воздуха, влажность, точка координат по отношению к Сириусу, наличие межгалактических колебаний и состояния черных дыр в космосе, а так же характерный свист чайника на плите. Короче, Серафима писала. Как сумасшедшая, и Леська уже опасалась за ее психическое здоровье. Ромка наоборот был счастлив, расценивая изменение внутреннего состояния Серафимы, как результат своего вмешательства в ее внешнее состояние. Ему нравилось то, что у нее получалось, и он нежно полюбил Стива, как отражение своего собственного идеального «я». Шон Стивенсон… Он же Шон. Он же Стив… Вкусно. Мняу.       Февраль кто-то умыкнул, потому что он скончался, толком и не начавшись. — Зайки мои! — он сказал это так, словно только что лизнул шоколадное мороженное на палочке. — Тебе нравится, как они двигаются? ..       Еще немного и Стив бы прослезился. Он был горд. Кажется, от шоколадного мороженного осталась только палочка. Науку постиг! Значит, тоже зайка… мышка… птичка… лялечка! Обалдеть! Энди был обескуражен и своим ответом и реакцией Шона…</i>       Конечно, Стив получался намного опытнее Ромки, и это последнему очень льстило. Даже Глеб, которого совершенно не осознавая того, Серафима все еще любила где-то очень глубоко и заваленно пустыми породами последующей жизни, всплыл в ее подсознании и начал иметь место быть. Шон учил мальчишку словами Глеба, и Серафиме было приятно вспоминать, как когда-то, при восхождении царя Гороха на трон он говорил ей все это. Получалось, что только сюжет романа принадлежал Серафиме, потому что все остальное принадлежало опыту ее жизни. Каждый раз, проходя сквозь портал, она проносила с собой коробку, наполненную тем, что хранил архив ее жизни. Она посещала его регулярно, поначалу с трудом раскапывая под тоннами пыли то, что  было нужно. Со временем пыль исчезала, оголяя многочисленные полки с аккуратными подписанными коробками. На одних стеллажах хранился ее собственный опыт, на соседних опыт ее друзей, чуть дальше белели надписи «где-то услышанное», «где-то увиденное». Немного в стороне находились коробки с кусками мечтаний, не родившимися сюжетами, какими-то фразами и еще многим существующим и несуществующим в природе. Райн Ривз, сам не подозревая об этом, получил политическое убежище от фанатеющей женской части народонаселения в голове Серафимы и незамедлительно там и расположился. Он нравился ей все больше и больше. Процесс чисто визуалистического влюбления набирал обороты и, в конце концов, стал какой-то очень важной частью ее существования. Казалось, что Ривз, отложив все свои дела, целыми днями дефилирует мимо Серафимы туда-сюда совершенно голым и совершенно привычным. У Райна оказалась потрясающая мимика, присущая, как любой отдельно взятой части тела (а Серафима давно разложила его на куски определенной принадлежности), так и человеку в целом (что приводило ее в восторг, за которым незамедлительно следовал восторг творческий). При всем этом оставалось отдельное «но». Глобальное, как катастрофа. В жизни Райн совершенно не был Гремом. Просто не был и все. Ни одного раза. Или был? Просто сам об этом не знал? Или знал и скрывал? Серафима не могла разрешить эту проблему, и Ривз становился еще более привлекательным. Все, кто говорил о нем в многочисленных инетных интервью, сходились на одном — он тщательно скрывает личную жизнь, что возводило интерес уже совсем в спортивную форму… А дальше по графику, как, впрочем, и всегда было, случился март в обрамлении пьяного ошалевшего солнца. Сил не было, зато сполна было надежды на что, правда, неизвестно, но она была.       Темнеет. Ночь растушевывает черты лица. Размывает, смешивая с тенью. По щеке скользит тонкий блик уличного фонаря. Чуть покачивается. Гладит. Нежно, чтобы не потревожить. Касается губ, стараясь проникнуть внутрь. Ох, и безобразник! Энди улыбается. Нет, у тебя не получится. А у меня… если захочу. Только не буду. Ему надо отдохнуть. Еще два дня. Все завтра. Или нет. Как он захочет…       Муза вновь капризна и нестабильна… Так, стоп! Вот она, основная черта Маккены. Он тоже получался капризным и нестабильным, и от этого, наверное, писался интереснее других персонажей. Короче, и Серафима, и Муза не заметили, как влюбились в этот клубящийся конгломерат Райна и Роя. У Музы, что с ней не случалось раньше, все чаще начали происходить метаморфозы. Она стекала на диван рыжеволосой грацией и начинала покачивать ногой, звеня бубенчиками на браслетах, окольцовывающих щиколотку. Она отдаленно напоминала Леську, но Серафима пока не пришла к подобному заключению, поэтому Леська жила в ней инкогнито.       Восьмое марта наплывало потоком снующих по улицам мужиков с цветами. Они выглядели довольно глупо и разношерстно, напоминая взлетевший муравьиный рой, но попутавшийся и беспорядочно двинувшийся в разные стороны. Откуда-то повылезали группы ожиревших теток при помаде и возрасте просроченных рыбных консервов, с мужьями, попахивающими нафталином, которые направлялись с завернутыми в газету цветами, к таким же друзьям подзаправиться оливье. Вообще, праздники, разделенные по половому признаку не лучшее изобретенье человечества, хотя весьма эффективное. У той части народонаселения, которая не относилась к женщинам, по этому самому признаку, появлялась коллективная возможность почувствовать хотя бы внешне свою мужественность, ну или некую к ней принадлежность. Это была эдакая восьмимартовская мужественность в весьма размытых денежных границах. Где-то от трехсот рублей и до бесконечности с уплотнением в пределах от одной до трех тысяч этих чисто русских рублей. Все это выглядело до изощренности однообразно, словно кто-то под гипнозом внушал, что сегодня именно то самое время, чтобы… Серафима терпеть не могла восьмое марта именно из-за этого среднестатистического помешательства. Она убежденно считала, что получать цветы в этот день, как констатацию того, что между ног ничего не выпирает как-то… Как-то не совсем нужно, но ей их, правда, никто и не дарил. Она устало притащила домой свою грохочущую по камням тушку, потому что в ее стейк-хаусе те, кто поедал полупрожаренные куски мяса, как-то не считали или забыли, что и у нее, хотя бы календарно, но тоже праздник. Народ валил в ресторан так, словно постился по меньшей мере неделю, и это последняя возможность в этой жизни поесть мясо. Заведение получило прибыль в размере миллиона двести, а она получила адскую усталость и ничуть не возросшие чаевые. Немногочисленный подвыпивший народ громче обычного будоражил воздух в подземке, а у Серафимы весьма стабильно и однообразно внутри висело одно единственное желание. Чисто человеческое. Чтобы все провалились куда-нибудь.       Она вошла в квартиру, словно доползла до финиша после стайерской дистанции в полдиаметра земного шара и собиралась не хуже любого марафонца упасть прямо за этой чертой, когда из комнаты выскочил Ромка. Чуть хмельной, но молодой до безобразия. — Что должно было случиться, чтобы моя кончина отменилась? — устало спросила Серафима. — Восьмое марта! — гордо заявил феечка. — Ах, ну да, — согласилась женщина. — Именно оно, что ж еще? — Има! — набросилась на нее веселая, льющаяся через край Леська. — Похоже, я что-то пропустила. — Нет же! Нет! Мы тебя ждем! — Мы ждем меня, — без особого энтузиазма повторила Серафима. — А зачем мы меня ждем? — Я хочу подарок, — не дала ей договорить лисенок. — Подарок? — в мозгу Серафимы пошел пенящийся процесс, пытающийся выстроить хоть какое-то решение после подобного заявления, но решение не строилось из-за отсутствия исходного набора материала.       Подарок — дело тонкое, особенно, если стараешься судорожно думать, что подарить тому или иному человеку. Еще хуже дело обстоит, если пытаешься толкаться по магазинам и либо ничего не находишь, либо не хватает денег, либо и то и другое вкупе. Нужно очень хорошо знать человека, для которого создается подарок, чтобы просто не утонуть в рутинности данного процесса. Ромка в нем не тонул. Никогда. Он терпеть не мог стандартности в подобном деле, поэтому процесс одаривания поднимался в категорию творчества и происходил с удовольствием. Ради правды надо отметить, что в конечном итоге все участники процесса оставались довольны… — Тадам! — возвестил Ромка, распахивая перед подругами дверь на кухню. — С праздником, мои любимые! — Вау! — чуть не захлебнулась Леська, разглядывая стол, уставленный подносами с миллионом почти игрушечных канапе.       Наверное, их было штук двести по нескольку близняшек каждого вида. — А… — Серафима поперхнулась. — Прошу на наш скромный пикничок! — возвестил Ромка, подпихивая подруг. — Если вы сейчас не сядете, мой желудок проглотит печень. — Вот это да-а-а! — лисенок обняла его и впилась губами в щеку. — Такого я никогда не видела… — Прощай, фигура, и здравствуй целлюлит, — заключила Серафима, направляясь к столу. — Красота какая. Даже не рискну спросить, кто все это сделал, и удовлетворюсь ответом, что это был не ты. — Нет, я, конечно, феечка, но не такой же адской категории. Если бы мне поручили это дело, то, в лучшем случае, я бы только закончил резать хлеб. Моя специализация нести в этот мир праздник, но если бы я все это нарезал, я бы его точно не донес, потому что сдох бы где-нибудь на десятом бутерброде.       Минут через пятнадцать, когда количество канапе ничуть не уменьшилось, но все почувствовали появление навязчивых признаков обжорства, Ромка торжественно встал, выпятил грудь и засиял. — Это лишь первая часть марлезонского балета, а есть еще и вторая! Физическая составляющая нашей жизни уже удовлетворена, пришло время удовлетворить и духовную! Поэтому… Тадам! Вы идете на встречу, с кем бы вы думали?! Три попытки на выбор! Сдаетесь?! Не гадаете! Они все равно ошибочны! В июне к нам едет ревизор!       Дальше Ромка вдруг сделался серьезным, присел на край стола и замолчал, а подруги так и остались сидеть, пытаясь сообразить, что это было. — Ром, — потянулась к нему Леська. — Ты вообще нормальный? — Жаль, — совершенно больным голосом начал феечка, — я не доживу до этого события. Правда есть один единственный выход… — Лись, вы до моего прихода ничего не принимали? — Ну, по соточке вискаря, а так… — Пара бесплатных тарелочек супа, чтобы дотянуть до зарплаты, и ваша феечка вновь озарит мир сиянием радужных блесток на восхитительных крыльях… — Им, ему, кажется, хреновато. — Угу. — Курочки мои! — вновь взвился Ромка. — Вы идете на Райна Ривза энд кампани! Сюда прется весь бомонд «Людей по соседству»!       Если можно падать в обморок не падая вовсе, то… Серафима почувствовала, как ее сердце сжалось, зависло, а после медленно сползло, зацепившись за что-то в левой коленке, а после передумало и поползло вверх, неуклюже впиваясь коготками во все, что попало. Оно добралось до грудной клетки, одернуло юбку, вскинуло голову и сделало вид, что не двигалось с места, а потом подпрыгнуло и понеслось, словно спасаясь от стаи голодных собак. Сознанию стало как-то тесно в голове, и оно уперлось лопатками и ступнями в барабанные перепонки, стараясь раздвинуть кости черепа. — Ромка, — произнесла она шепотом, обнаружив, что почему-то нет голоса. — Ты… как… это же… Так дорого. — Благодарности предусмотрены позже и строго регламентированы. Думаю, этот Том вместе с его Джерри должны умереть от счастья, когда осознают, что наш бомонд снизойдет, чтобы посетить их бомонд. Они должны быть счастливы, что такие женщины, — на этом этапе Ромка оглядел Серафиму с головы до ног и облизнулся так, словно переел сладкого, — вообще повернули головы в их стороны. — Спасибо, феечка. — Спасибо — это слишком банально. Разве процесс благодарствования не предусматривает наличие поцелуйчиков и нежных щенячьих тисканий? (1) Такая прекрасная, прекрасная жизнь (Black «Wonderful life»). (англ.). (2) Мне нужен друг, чтобы я стал счастлив и не чувствовал себя таким одиноким (Black «Wonderful life»). (англ.).