Карта желаний.

      История человечества со скрипом переползает из тысячелетия в тысячелетие, содрогаясь от коллапсов, а после катарсисов. Эти галсы стары, как и само человечество, так что никоим образом не влияют на него, как на оползень, двигающийся по наклонной времени. Наверное, он бы так и полз, как червь в вакууме галактического пространства, закапывая за собой в песок все, что с ним случалось, если бы не одно обстоятельство. Копатели. И без разницы, черные они или белые, обозваны археологами или не обозваны никак, копают для удовольствия или на общее благо. Раскопав какой-нибудь черепок, не представляющий из себя на первый взгляд ничего путного, или разжившись доисторической костью, принадлежащей неизвестно кому и неизвестно когда, они, не замечая того, всякий раз запускают бабочку, которая, в конечном счете, сносит небоскребы. И здесь в первую очередь грубо нарушаются законы о правах тех, кого они выкапывают, потому как никакого разрешения на это нет и быть не может. А тут уже вступает в силу закон яблока в соседском саду. Все запретное всегда сладко, даже, если оно малосъедобно. Еще один немаловажный момент. Вывод. Вывод, который они делают, не всегда есть правильный, и опровержения чаще всего не бывает по двум причинам: либо опровергать некому, либо нет официального заявления, чтобы поступило это самое опровержение. Поэтому история человечества, сплетающаяся из историй отдельных индивидуумов, не всегда выглядит красивой косой без колтунов и петухов. Что говорить о человечестве, когда любой человек не всякий раз в состоянии правильно оценить самого себя, чего тогда ждать от оценки извне? Но все это не имеет никакого значения, потому что копателям без разницы все вышесказанное, и они без раздумий занимаются своим излюбленным ремеслом, то есть вторжением туда, куда бы и не надо. В принципе копать можно по-разному: по вертикали, по горизонтали, от забора до полудня, от аванса до зарплаты... К чему это я? Ах, да. К тому, что Серафима решила… Нет, это, конечно, в целях усовершенствования романа, хотя и не совсем так, но Серафима решила разобраться с информационно-белыми дырами в биографии Райна Ривза. Последний определенно об этом не знал, потому и не мог никоим образом влиять на последовавшие выводы. Очевидным оставалось лишь то, что он родился, учился, вырос и сыграл Грема Гордни. Итак, вооружившись виртуальной лопатой, киркой и эхолотом, Серафима принялась за изыскания. Копание в ряде случаев увлекает, если копать правильно и с удовольствием. Везение в данном случае не играло роли, а работал лишь простейший принцип «умеющий слушать да услышит». Вообще, люди, работающие в сфере обслуживания, хотят они того или нет, рано или не рано, но становятся психологами. Разного уровня, конечно, но однозначно психологами. Лучший способ для выявления скрытой информации — это либо говорить с человеком, либо посадить его на детектор лжи. Возможности тестировать Райна лично у Серафимы не было, поэтому оставалось использовать лишь детектор, то есть интервью. Интервью — безотказное средство, потому что все время человеку задают какие-то «не те» вопросы, и ему приходится отвечать на них как-то не так, чтобы не сказать ничего лишнего, если это «лишнее» у него есть. Однако… Однако… Однако… Даже разведчики и дипломаты допускают ошибки, что тогда говорить об обычных людях? Короче, смысл заключался в том, что Райн должен был обязательно облажаться, чем он и занимался, сам того не подозревая.       Интервью Ривза оказались весьма интересными, с наличием определенного количества юмора и бесконечным кружением по одному и тому же месту. Что происходит с человеком, когда он с упорством маньяка кружится по этому самому единственному месту? Верно. Он теряет координацию, соответственно лажает, и при этом совершенно об этом не догадывается. А еще жесты, взгляды и тому подобные присадки к тексту. Контролировать все сразу совершенно невозможно, если, конечно, ты случайно не Цезарь. Ривз ни одного раза не был Гаем, совершенно не походил на Юлия и уж точно не имел с Цезарем ничего общего. Почему-то это не казалось странным, но большую часть публики интересовало именно то, что интересовало и Серафиму. Райн к своим сорока с запятой десяткам не был… не замечен… не привлекался, то есть был совершенно свободной птицей совершенно свободного полета. — Если бы Грем был реален, Вы хотели бы быть его другом? — Да, мой друг. Каждый день. (Тишина. Затем) — И каждую ночь. (Покраснел и смущенно поджал губы. Все засмеялись). (1)       Интересная вещь, и она идет сквозь каждое интервью. Серафима уже не сомневалась. Плюс к этому татуировка на внутренней стороне пальца, которую Ривз старательно заклеивал пластырем из года в год. Resist (2). Чему он resist, было очевидно, хотя и не являлось фактом. Трагедия. Глубинная. Внутренняя. Непреодолимая трагедия отдельно взятого человека. Актер одной роли. И не потому, что не достает таланта, а потому что… У Икара тоже был один единственный головокружительный полет, после которого оправиться стало уже невозможно. Роль, которой нет равных по эмоциональному наполнению. Сыграв Грема Гордни в «Людях по соседству», Ривз подписал себе смертный приговор. Райн оказался очень серьезным человеком, который так не смог переварить в себе внутреннего Грема. Грем сожрал его, как актера, до сих пор оставаясь властелином образа. Наступило то, что называется расплатой. Ривз продал Грему душу, и тот полноправно стал его лицом. Может быть, только близкие друзья и не потеряли самого Райна, а весь остальной мир просто отказался его искать. Публика вновь и вновь обращалась к «Людям по соседству», словно это было единственное, на что актер имел право.       Серафима почувствовала некоторую досаду. Толпа. Она же тоже топала в этой толпе, увлеченной именно Гремом Гордни, но Райн играл и в других фильмах. Это серьезные психологические роли, именно те, которые толпа терпеть не может, потому что нужно как-то реагировать, а реагировать всякий раз неохота. Внутренний конфликт Ривза потряс Серафиму до сокращений сердца, и ей стало стыдно за стремление попасть на встречу с ним. Со времен окончания «Людей по соседству» прошло десять лет, и все эти десять лет на многочисленных встречах с поклонницами Райн говорил в основном именно о них. С одной стороны Серафиме бы отказаться, но с другой… желание увидеть его, как говорится, живьем, к тому времени уже возвелось в ранг непреодолимости.       Апрель растекался теплом. Пахло прелой травой и собачьими экскрементами. Мать-и-мачеха тянула к солнцу долговязые стебли, желтея пуговицами соцветий на фоне однообразно-серой почвы. Серафима читала о Ривзе, пароход исправно двигался по фарватеру, противоречия в характере Маккены углублялись… А дальше… Дальше, как нежданный гром на нежащийся в несмелых лучах мир обрушился Ромка. Он рухнул не сразу, а сыпался до позднего вечера огромными и не очень кусками. Фонтан энергии затопил все вокруг, и в мире не осталось почти ничего, кроме самого феечки. Наверное, ливень эмоций уже смыл с лица земли беднягу Европу, и остатки старого потрескавшегося мира погружались в этот поток. Ни величественные соборы, ни театр Ла Скала, ни королевский дворец, скорее всего, не видели столь грандиозного восторга со времен своего сотворения. Цифровая память фотоаппарата, едва вместившая несколько миллионов фотографий, теперь исторгалась ими в обратную сторону со скоростью движения ленты в пулемете. Вскоре и диван сдался и смиренно погрузился в пучину всевозможной одежды, похоронившей его под собой.       Наконец Ромка вдохнул, потом выдохнул и замолчал. — Дайте чаю. Не могу больше. Горло болит. — Ну, слава богу, — вздохнула Серафима. — Можно хоть передохнуть, а то у меня уже информация стекает с ушей макаронным дождем. Полагаю, мы можем открыть магазин модной итальянской одежды… — Это ты от зависти, — с той же завистью заметила Леська. — Я готова убить Ромку, чтобы завладеть половиной этого. — Не надо, — проскрипел феечка. — То, что я привез для вас, еще просто не покинуло чемодан. И, кстати, теперь я смогу отдать тебе те бордовые джинсы, что ты брала у меня погонять, и футболку с мышками. Я все равно уже не могу ее носить, потому что ты растянула ее сиськами. — Не сиськами, а грудью, — заметила Серафима. — Какое счастье, что я ничего не брала у тебя погонять. — Это ты опять от зависти, потому что просто не влезешь ни во что Ромкино. — Рада, что тебе достанется больше, — улыбнулась Серафима.       Феечка тем временем производил грандиозные раскопки во втором чемодане. — Во! Нашел, наконец! Тут еще полно вещей Матвея. Ну-ка! Обана!       И Ромка, обнимая ворох каких-то вещей, начал выуживать по одной и кидать в Леську. — Миланский дождь. Теплый и мягкий. Миланское солнце. Жаркое и наглое. Миланский вечер. Романтичный и нежный. Миланская ночь… Так, ну это на будущее, когда ты, наконец, найдешь свой заветный член. А это Миланский бриз, — и феечка вытянул вперед ладонь. — Мне кажется, тебе к лицу носить такой аромат.       Леська стояла ни живая, ни мертвая. Это была та самая минута счастья, когда ты еще не осознал его, но уже почувствовал, что оно случилось. Дальше Серафима едва успела отпрыгнуть, потому что лисенок мгновенно превратилась в стрелу, выпущенную уверенной сильной рукой. Она настигла Ромку, впилась в него губами и принялась визжать, тиская, словно плюшевого медвежонка. — Стой! Перестань! Ты меня сейчас задушишь! А я хочу хотя бы раз надеть то, что купил…       Наконец, ему удалось выбраться из-под Леськи помятым, облизанным, но все же живым. — Им, — начал Ромка лукаво, — я долго думал, что купить для тебя. В общем, думаю, в этом ты легко покоришь сердце даже самого Райна Ривза. Во всяком случае, если бы я им был, то точно умыкнул бы тебя с пресс-конференции.       И он протянул Серафиме пуловер и пончо изумительной мягкости и оригинальности. — А еще это, — сказал он нежно, протягивая флакон «Нина Ричи» тончайшего аромата, — и это. Мне кажется, твоя муза с удовольствием поселится в этом серебряном лакете (3), и уже никогда не покинет тебя. — Ну, если не Райна, то хотя бы кого-то попроще… — Ответ неверный, — улыбнулся феечка. — Райн свободен, и даже, если твой шанс равен ноль целых, пятнадцать нулей, единица, то это все равно твой шанс, детка. И было бы очень глупо отказаться, не использовав его. Кроме того, ты сильно расстроишь свою тетю фею, а она ведь так старалась. Я все еще хочу побывать подружкой невесты на ваших свадьбах и стать крестной для ваших малышей.       И он легонько щелкнул Серафиму по носу. — Дерзай, моя куколка. — Спасибо, Ром, — засмущалась Серафима. — Ты даже представить не можешь, как мне приятно, и как я благодарна тебе за такие слова.       Чай немного приглушил раздражение в горле, зато воспламенил чуть притухшие нефтяные пласты Ромкиной энергии, и она вновь вырвалась наружу высоченным гейзером. — Курочки мои! — возвестил Ромка. — В обойме осталось всего лишь штук двести фотографий… ну, триста… в общем, не больше пятисот. — Нам проще согласиться, чем… — Ответ, достойный, чтобы я умер от благодарности, — перебил феечка. — Все будет очень быстро. Я поставлю слайд-шоу.       И он поставил. Ромка так, Ромка сяк, Ромка наперекосяк, Ромка стоя, Ромка сидя, Ромка с Матвеем, Ромка без Матвея… — Интересно, а в Милане остался хотя бы один забор, о который ты не потерся перед камерой? — Ну-у-у, — феечка показательно почесал затылок. — «Проникновенье наше по планете особенно заметно здесь, вдалеке. В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке», да? — давясь улыбкой, произнесла Серафима. — Чево? — не понял Ромка. — Высоцкий. Классика, — не отрываясь от фотографий, ответила Има.       Матвей без Ромки, Матвей с Ромкой, Матвей так, Матвей сяк, Матвей наперекосяк… И вдруг… О-у! Ох, и не хрена себе! Откровенные Ромкины ню на Миланских простынях. — Ой! — воскликнул феечка. — Печалька! Не смотрите! Оно должно было быть в другом месте. — Почему это? — возмутилась Леська, пока Ромка старался остановить слайд-показ. — Оно в этом месте, поэтому иди краснеть в коридор. — Я не такая, — феечка старательно покраснел, — я жду трамвая. Вообще-то, я скромная девушка… — А разве кто-то спорит? Теперь я понимаю Матвея, — не отрываясь от монитора, констатировала лисенок. — У него просто не было шансов отказаться. — Правда? — лицо парня стало еще краснее. — Факт. А ты что, думаешь, Им? — Ну-у-у, — протянула Серафима. — Ответ зачтен и исчерпан. А что по мне, так я бы с тобой помылась, как ты сам говоришь. — Бедная горничная, — протянула Серафима. — Сколько ж раз в день ей приходилось менять вам простыни? — Ты не понимаешь! Это было лучшее, что со мной случалось! Милан! Матвей! Я думал, я умру от счастья! Он прекрасен. — Кто из них? — с ехидцей поинтересовалась Серафима. — Черт возьми! Оба! — Лись, ты только не расстраивайся, но придется тебе походить грязной. Насколько я понимаю, свободного места в душевой нет. — Жаль, — горько вздохнула Леська. — От него могли бы быть такие красивые дети. Так всегда. Матвею ведь от него дети не нужны, а я так и оставайся бездетная.       Едва оправившись от Ромкиного нашествия и кое-как вырулив на прямую, апрель спокойно пополз по календарю, пока не споткнулся о Серафимин день рождения. Катаклизмы случались с ним и ранее, но в этот раз он окончательно потерял равновесие. Все началось с того, что сквозь стандартную дверь, не рассчитанную на мировые революции, протиснулся феечка с многочисленными хрустящими пакетами. Серафиме незамедлительно была выдана определенная сумма денег, и следом обе были выставлены в направлении косметического салона. И чем больше одна из них пыталась сопротивляться, тем сильнее вступал в силу закон векторного ускорения. Оказавшись за дверью, Серафима злилась какое-то время, но потихоньку начала понимать, что это иррационально-бесполезная трата времени. Делать ничего не оставалось, и она нехотя отправилась в указанном направлении. Друзья иногда становятся несколько более, чем навязчивым жизненным обстоятельством, а, учитывая его круглосуточность, вообще невыносимым. Еще хуже, если эти самые друзья разделяются по неведомому принципу на кучи, вступая в этих кучах в коалиции. Вообще, друзья это такая хреновая часть народонаселения, которая по каким-то причинам временами начинает считать, что лучше знает, что тебе надо. Она слепнет и глохнет в отношении твоих аргументов и совершенно не собирается с ними считаться. Серафима последовательно пропустила в голове весь вышеизложенный букворяд и пришла к неожиданному выводу «пошли все на фиг, пойду в косметический салон». На фиг никто не пошел, хотя сама она пошла в салон. Ходить в салон тоже можно по-разному. «Ах, так?» — подумала Серафима и пошла в него по-умному. Взяла и просто отключила телефон, чем спустя какое-то время вызвала панику в рядах противоборствующей коалиции. Однако в делах сугубо политических выигрывает та часть противостоящих сторон, которая бывает готова к неожиданным выпадам оппортунистирующей стороны. Коалиция была не готова, поэтому почти потерпела крах в своих тактическо-стратегических раскладках. День рождения продолжал рождаться ягодицами вперед, поэтому и потребовал незамедлительного решения, как не сломать копчик и не разбить лицо об асфальт. Серафима была изловлена Матвеем возле самого подъезда, вежливо засунута в машину и увезена в направлении поиска столь редкого продукта в магазине, как майонез. Видимо, Матвей обладал волшебной способностью парализовать женское сознание, потому как Серафима ничего не поняла, пока не обнаружила себя, одиноко прижимающей к груди эту злосчастную пачку майонеза. Настроение, по всей видимости, где-то отстало, потому и не было обнаружено присутствующим в лифте, зато злость протиснулась туда в избытке. Прокрутив голове пятиминутный монолог, который с трудом бы удалось произнести без определенных слов-связок, Серафима приготовилась к нападению. Наконец, лифт остановился, двери со скрипом открылись, и… она провалилась в вакуум между мирами.       Серафима никогда не видела столько свечей. Они были повсюду: усыпали книжные полки, теснились на подоконниках, шкафах, тумбочке, столе, густо и беспорядочно покрывали пол. И каждый огонек горел в честь нее. Только в честь нее. — Ты можешь загадать столько желаний, сколько здесь свечей, — улыбаясь, произнес Матвей. — Верь, что каждый огонек несет во вселенную твое желание. — Я столько и не смогу придумать. — А ты повторяйся, тогда и желание усилится, — Ромка тоже улыбался, и его глаза светились, как еще две маленькие свечки. — Каждая из них соединяется со звездой, а звезды творят волшебство.       Это был настоящий праздник. Нет, не так. Это был настоящий ПРАЗДНИК. Каждые пятнадцать минут кто-то из друзей вставал и уходил куда-то, а после возвращался и дарил Серафиме розы. Такие, как она любила. Молочно-желтые, крупные, на уверенном стебле. Их уже некуда было ставить, а они все появлялись и появлялись. Серафима вспомнила, что где-то на балконе лежит ведерко, в котором она привезла вишни из бабушкиного сада, но и его скоро стало мало. А в десять часов ровно под окном взорвался фейерверк. За ним еще один. И еще. — С днем рождения!       Чтобы прожить минуты абсолютного счастья, не так уж много надо. Свечи, цветы и торт, сделанный на заказ, с раскрытой шоколадной книгой и надписью «Писателю с мировым именем посвящается…». Полуфабрикаты недоделанных салатов были сложены в гроб холодильника, наглухо закрыты там дверцей и забыты. Они оказались не нужны, потому что нарушали гармонию, словно свалившись из какой-то другой вселенной. Нет в них романтики и волшебства. Нет в них ничего. Ни мечтаний, ни теплых волн в крови, ни надежд. Так, мертвые нашинкованные продукты. К ним не подходят розы и свечи, фейерверк и шоколадная книга. К ним не подходят озорные зайчата, прыгающие в глазах тех, кто так нужен на этом празднике. Даже, если у Серафимы дальше ничего не будет в жизни, этот вечер она будет хранить в душе, как самую круглую жемчужину счастья. Да, даже, если и будет…       Уют вечера настилался слоями. Леська с Ромкой унеслись в Милан, оставив за столом лишь свои полуглухие оболочки. Серафима негромко разговаривала с Матвеем. — Что вас связывает, ведь вы же такие разные? — спросила она нерешительно, словно сомневаясь, может ли вторгаться в чужую жизнь. — Что нас связывает? — задумчиво произнес Матвей. — Вопрос сложноответный. Мне кажется — все. С ним меня становится больше, а без него… без него все не имеет смысла. — Но как же? — удивилась Серафима. — А дети? Жена? Разве они не имеют смысла? — Не знаю, возможно ли это понять, но я очень люблю Нель и детей. Она прекрасная женщина, нежная и любящая. Мой союз с ней сделал меня счастливым, но… До нее случился Рома, и в этом мире я перестал состоять только из себя. — Но… Я не понимаю, как это. — Давным-давно, еще четырнадцать лет тому назад я преподавал в колледже. Начался учебный год, и мы набрали новую группу студентов. Группа как группа, как десятки других групп. Не могу сказать, что я различал их по лицам, потому что семинары проходили в большой аудитории сразу для нескольких групп. Спустя какое-то время я заметил, что есть один студент, который отлично успевает по всем предметам. По всем, кроме моего. Это было похоже на какой-то вызов, что ли. Я решил поближе присмотреться к этому ученику. Им оказался долговязый худой мальчишка с достаточно длинными волосами и взглядом… Я не знаю, не помню, что было в этом взгляде. Парень, словно вошел в меня через глаза, и я почувствовал внутри его тепло. И он не вышел оттуда. Он остался, словно я сам разрешил ему сделать это. Не подумай превратно… никогда раньше… У меня были женщины, и они интересовали меня, как любого нормального мужика под тридцать. И в тот момент у меня были уже довольно длительные отношения, и я размышлял насчет женитьбы. Так я думал до того, пока он не посмотрел мне в глаза. Он перевернул мою жизнь, но я не понимал, что это. Я прожил почти тридцать лет, и никогда, ни одного раза не смотрел на мужчин так, как с того момента смотрел только на него. Я не мог поверить, я сопротивлялся, потому что такое могло приключиться с кем угодно, но только не со мной. Ромка не делал ничего, ничего не говорил, просто заваливал контрольную за контрольной и, наконец, не смог закрыть сессию. Ситуация требовала незамедлительного вмешательства, и я вызвал его к себе. Что я говорил - не помню, потому что он сидел и смотрел. Просто смотрел. — Я могу сдать ваш предмет за десять минут, но я не хочу. — Не хочешь? — Не хочу, и вы ничего не сможете сделать.       Он говорил спокойно, но настолько твердо, что я просто тонул в отчаянии. Я не мог понять его, не мог понять, что он хочет, что делает… Нет, это неправда. Я уже давно понимал, что он хочет, и что он делает, я просто боялся признаться себе, что хочу, чтобы он это делал. — Я могу отчислить тебя за неуспеваемость… — Нет, — обрезал он и понизил голос. — Не можете, иначе уже давно бы сделали это. Мне нужна ваша помощь, чтобы я как-нибудь освоил предмет. — Но ты же только что сказал, что знаешь его? — Сказал, но разве об этом знает еще кто-нибудь, кроме нас двоих? — Чего ты добиваешься, Феечев? — Вас.       Когда на голову падает кирпич - это ужасно. На меня же опрокинулся с верхом груженный КАМАЗ. — Ты в своем уме?! — я пытался негодовать, а он встал и спокойно произнес: — Это пустые слова. Просто признайтесь себе в правде, а правда состоит в том, что за эти месяцы вы уже устали бороться с собой. Поверьте мне, я не ошибаюсь. Я просто чувствую это.       За тридцать лет я впервые понял, что такое быть раздавленным. Что такое стоять посреди себя самого, разбросанного кусками, и не знать, что делать. Я ругал себя. Проклинал, а он… он просто жил во мне и все. И он был прав, я действительно боролся с собой, потому что думал о нем постоянно. Это происходило уже три месяца, но только я уже давно сбился со счета. Мой мозг словно управлялся извне, и я не мог остановить это. Я не спал всю ночь, а если и проваливался, то в какие-то вязкие короткометражные кошмары. Наутро, окончательно обессиленный, помятый и разбитый я принял решение. Я был готов жестко поставить его на место. Что это такое? Сопливый мальчишка учит меня, как жить?! Это просто нонсенс! Абсурд! Чушь собачья! Я стоял перед аудиторией и пытался читать лекцию, но это был лишь механически заученный текст, потому что его место было… Он не пришел на лекцию. Не пришел и на следующий день, и через день. У меня началась паника, и я отправился в деканат, чтобы узнать его адрес…       Матвей замолчал и отвернул от Серафимы лицо. — Прости, — начал он спустя несколько минут. — Я не должен был тебе говорить все это, ведь день рождения… — День рождения — всего лишь просто день, — улыбнулась Серафима. — Это день, в котором живешь ты, живет Ромка, живем мы с Олесей. Какая разница, кто из нас родился, если другому просто нужно поделиться с кем-нибудь тем, что наболело внутри. — Рома столько рассказывал мне о вас с Леськой, и чем больше я вас узнаю, тем больше понимаю, что он неправ. — Неправ? — Он зацепил лишь поверхностные оболочки, а все гораздо глубже. Вы даже не представляете, насколько он любит вас обеих. — Ладно уж. Скажешь тоже, — смутилась Серафима. — Еще немного и я начну зазнаваться. — Где у вас можно покурить? — спросил Матвей. — Нервы всегда тянут недостаток никотина. — Пойдем на балкон. Я, пожалуй, тоже выкурила бы сигаретку. Угостишь? — Ты же не куришь! — Нет, но иногда и мне хочется побаловаться. К тому же, я выпила, а выпивка тоже тянет недостаток никотина.       Они засмеялись. Это был стежок, который еще плотнее скрепил их пока некрепкую, но уже глубинную дружбу. — Я узнал, но от этого знания мне стало только хуже. В детском доме мне объяснили, что он попал под машину. Ничего серьезного. Небольшое сотрясение, ссадины, ушибы, а мне показалось, что они перечисляют по-порядку пункты моего смертельного приговора. Следствие показало, что виноват нетрезвый водитель, но я так и не смог отделаться от мысли, что это только моя вина. — Зачем вы пришли? — спросил он, как только я перешагнул порог палаты.       Он не поздоровался, не отвернулся. Он просто лежал и смотрел на меня. Он смотрел и ничего больше, а во мне взрывались вселенные, рушились с орбит планеты, происходили жесточайшие сражения. Я не знал зачем пришел? Что я мог ему дать? Чем мог помочь? А он ничего не просил и просто продолжал смотреть. — Хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — я соврал, я уже узнал это в справочной. — Для этого есть телефон. Приходить необязательно. — Я хочу, чтобы ты сдал все хвосты. — Зачем? Я решил забрать документы. — Как забрать документы?! — Просто. Так же, как и подавал, только в обратную сторону. — Но… — Думаю, так будет проще в первую очередь для вас. — А для тебя?       Он чуть улыбнулся. — Знаете из чего состоит любовь? Не отвечайте. Я сам скажу. Из того, чтобы сделать все возможное для другого человека. Я невольно нарушил вашу жизнь… — Ничего ты не нарушил, и что ты знаешь про любовь?! Ты же еще совсем… — Это только по паспорту. Я гораздо старше вас и слышал про любовь многое. И многое научился делать. Не получается только одно — скрывать то, что чувствую, потому что никогда не чувствовал. Я лишь испытывал, но не чувствовал, а я хочу. Знаете, я давно перестал быть несовершеннолетним, с того момента, как мне исполнилось десять. Это произошло тогда впервые, и это было настолько отвратительно, что я не могу забыть до сих пор. Все эти семь лет с каждым разом я становился все совершеннолетнее и совершеннолетнее. Пока тот, кто делал это со всеми нами, потому что некому было нас защитить, однажды не сдох. Прошло семь лет, я и просто хочу понять, что в жизни есть еще что-то. И я уже никогда не буду моложе того возраста, которого достиг…       По мне проехал грузовик. Подпрыгнул, перекатившись передними колесами, потом задними, а затем и груженым прицепом. Я не ожидал. Я пытался что-то сказать, но просто путал мысли со словами. — Прости, я не знал. Почему ты не сказал раньше? — Я сказал главное. Разве все остальное имело значение? Да и сейчас не имеет, и никогда не будет иметь. Вы простите меня. Честное слово, я не знаю, как это все получилось. Спасибо за апельсины, хотя и не стоило беспокоиться, потому что меня выпишут через несколько дней. — Но я лишь хотел… — Я знаю, — не дослушал он. — Этого достаточно.       Я шел домой и не шел. Видимо, я разделился, просто еще не понял этого. Здесь со мной сейчас находился лишь здравый смысл, а все остальное осталось там, в палате. В меня крест-накрест были вколочены лишь две мысли. Я гей и педофил. Я ничего еще не сделал, но самое ужасное состояло в том, что я хотел это сделать. Они вертелись подобно ветряной мельнице, крылья которой все время кто-то подталкивает, и были настолько чужеродные, что все мое нутро старалось отторгнуть их. Я не мог понять, что со мной происходит, и не знал, какие последние остатки сознания все еще меня удерживают. Что? Мысль о том, что мы оба мужчины? Или те несколько месяцев, что оставались до его совершеннолетия? Или это вколоченная с детства мораль? А, может, наш социальный статус? Короче, я не мог разобраться, но так плохо мне еще не было никогда в жизни. Все рушилось. И сама эта жизнь, и понятия, карьера, здоровье, самоуважение. Моя девушка бросила меня, но я понял это не сразу. Я не знал, какой прием экзорцизма применить, чтобы изгнать из себя эту беснующуюся внутреннюю сущность.       Я решил не ходить в больницу несколько дней. Купил успокоительные, взял на работе отгулы, но вырвавшийся из бутылки джин лишь потешался надо мной. Я пытался отвлечься чем-то, клялся себе, угрожал, но … я не выдержал. Единственный выход — жестко объяснить все парню, после чего прервать связь. Нет, не прервать! Разорвать, разрубить, растащить в разные углы вселенной, закопать концы в землю, затоптать, залить бетоном, а сверху навалить семь КАМАЗов камней. И я был готов это сделать. Я даже заткнул уши, чтобы ничего не слышать, надел каску, непроницаемые очки, бронежилет, костюм взрывотехника, сел в танк, задраил люки и… В больнице мне сказали, что он отказался от лечения и ушел. Нет, его, конечно, изловили и водворили на место, но он опять ушел. Я пытался что-то понять, но кроме того, что стою абсолютно голый в тридцатиградусный мороз на площади набитой людьми, не понимал больше ничего. Что, собственно говоря, такого в этом мальчишке, что он ввел меня в такую панику? Я ведь ничего ему не обещал! Я ничего ему не должен! Я… Но ведь он ничего и не просил.       Вся работа летела к черту. Туда же летела и моя жизнь. Туда летело мое все… А он… Он просто явился на переэкзаменовку и принес контрольные, поздоровался и спросил, когда сможет сдать экзамен. И в этот момент я понял или скорее прочувствовал, что значит выражение «в зобу дыханье сперло». То, что я не мог проглотить ком - это полбеды. Этот ком застрял где-то чуть ниже ключиц и начал распухать. Мне казалось, что уже трещат кости грудной клетки, а он все распухал и распухал. У меня заложило уши, и возникла напряженная боль в глазах. Еще немного, и я бы не удивился, вывались они и повисни на зрительных нервах. А он все стоял и ждал ответа. Хорошо, что на столе кто-то забыл бутылку с водой, и мне, наконец, удалось кое-как протолкнуть этот ком в желудок. — Бери билет и готовься к экзамену. — Но… — Я посмотрю контрольные и, думаю, ты сможешь сдать уже сегодня.       Студенты подходили пересдавать, а он все сидел на последней парте, уткнувшись в листок. — Рома, — сказал я, когда мы остались одни. — Твои контрольные сделаны отменно. Ты готов сдать экзамен?       Он не ответил. Встал и подошел. — Я приду на следующую пересдачу, — он сказал это настолько спокойно, что мне стало не по себе. Я не был готов. Опять не готов, а он положил на край стола сложенный пополам листок и быстро вышел из кабинета. — Что же ты делаешь?! Кто дал тебе право так со мной поступать?! — я кричал в пустоту, но она только ежилась и отвечала гулом.       Наверное, мне нужны были саперы, потому что я не решался взять этот проклятый листок, словно точно знал, что внутри бомба. Две бомбы. Туча бомб.       Я хотел догнать его. Просто догнать и убить, а после поднять и дать в морду. Это я сейчас так говорю, а тогда… Казалось, мои шаги отдавались гулом в пустом коридоре, словно я не шел, а со всей силы долбил в гонг. Ровный красивый почерк, словно это писала какая-нибудь девочка-отличница. Вот только содержание было из другого измерения, где все сильнее, больнее, глубже. «Я не могу с этим ничего сделать, потому что люблю вас».       Я выскочил на улицу, но вокруг была только одинокая молчаливая темнота. Я почувствовал, что мне срочно нужно выпить, иначе мозг разнес бы мне голову, и я отправился в бар. Я сидел там и топорщился на мужиков. Если я гей, то должен это понять. Вот прямо сейчас зацепиться за кого-то взглядом и понять, но я ничего не понимал. Кучи мужиков, а я ровным счетом не чувствовал ничего. Спустя какое-то время мне стало лучше. Я даже успокоился немного. Мужики меня не интересовали, и я безумно хотел спать.       Он сидел возле моей двери на ступенях, опершись локтями о колени, и мял в ладонях пачку сигарет. Я остановился, пытаясь понять, в какую дверь моей жизни теперь входить, но он даже не повернул головы. Я сел рядом на ступени и тупо уставился на мыски ботинок. Все. Я достиг предела. Больше я уже ничего не мог. В голове была мертвенная пустота, и лишь сердце продолжало возиться, запутавшись в сосудах и почти удушившись в них. Еще немного, и оно остановится, как и все остальное в моем теле. И хотя Ромка сидел рядом, это было не так. Мы оба стояли сейчас на вышке, готовые прыгнуть в бассейн, из которого спустили воду. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты просто уничтожил мою жизнь. Взял и растоптал ко всем собачьим чертям. Ты хоть знаешь, что… — Я только знаю, что не сдал экзамен.       Все. Он просто не сдал экзамен! А я! Я его сдал?! Мне хотелось убить его, разорвать, разметать, но даже этого мне показалось бы мало, потому что… мне действительно хотелось его убить, разорвать, разметать, потому что… потому что я его хотел. Отчаянно. Насколько мог. Я его любил. Безумно. Как только был способен и… я не мог! Не должен был! И я уже почти совладал с собой, но в этот момент увидел, как между его потрепанных кроссовок на грязный, усыпанный пеплом пол упала одинокая слезинка. — Рома, — я почти выдавил это из себя и почти коснулся его плеча. — Пусть не со мной, — сказал он очень тихо, — но рано или поздно вы придете к этому.       Он встал, сунул сигареты в карман и уже шагнул на ступень выше, но вдруг рванулся и поцеловал меня в губы. Так как не бывает! Как никто до него! И как никто уже никогда после.       Я не понимаю, как выстоял мой дом в ту ночь. Во мне просто взбесились демоны. Я ничего не соображал. Потому что последовательно отключились мозг, сознание, реальность, время. Мне было плевать, что будет потом, потому что «потом» не имело значения. Вроде бы я всегда был спокойным, рассудительным, неплохим человеком. Как мне казалось, я умел даже стройно мыслить. Куда все это делось, я не понимал, словно кто-то просто вырвал меня из тела, не поселив, а буквально загнав туда неприкаянных голодных демонов, которых до этого держали связанными долгое время. Я, взрослый человек, учитель… я не понимал, как это возможно. Я исходил звериной страстью и нежностью. Я рвал его и боялся коснуться одновременно. Я не мог дышать от осторожности и задыхался от собственной грубости. Даже, если бы я знал тогда, что меня осудят на казнь, мне было бы все равно. В тот момент я его даже не любил. Я любил до, я любил после, но только не тогда. Демоны не умеют любить. Это стезя ангелов, а ангелы покинули меня, потому что им просто не за что было цепляться…       Матвей замолчал и вздохнул. Он говорил всего не более нескольких минут, но Серафиме казалось, прошла вечность. За эти несколько минут она прожила его жизнь, и Ромка, такой знакомый, такой ее Ромка, вдруг стал совершенно другим человеком. Он бился в ней ударами ее собственного сердца, и оно пыталось обнять его, укутать, спрятать. Сейчас он смеялся с Леськой, но Серафиме казалось, что он лишился кожи, и она видит, как в нем, прозрачном, бьется жизнь. -Ты, наверное, осуждаешь меня? — осторожно поинтересовался Матвей. — Он достоин быть счастливым, наверное, как никто другой. Но ведь он сказал, что вы встретились менее года назад. Как же тогда?       Матвей ответил не сразу. Это ведь самое трудное не соврать себе самому. — Я сбежал, — он помолчал, словно ждал, когда эта острая правда чуть сгладится в пространстве. — Я испугался. Наверное, я был просто не готов. Я собрал вещи, уволился и уехал в Москву. Я промучился год, даже начал пить, почти потерял работу и вернулся, но его уже не было. Он тоже уехал. Это был крах. Я потерял надежду, и все стало мне безразличным. Именно тогда я и встретил Нель. Тем, что я то, что я есть, я обязан только ей. Выжил я не сразу, но все это время она была рядом. Постепенно я начал понимать, что она нужна мне, как воздух, что она часть моей жизни, и, в конце концов, понял, что люблю ее. А дальше, как и у всех. Мы поженились. До того, как я встретил Рому уже сейчас, я соврал Нель всего лишь один раз. Я не сказал ей, что она вышла замуж за половину меня, потому что вторая половина к тому моменту была уже давно мертва. Мы прожили больше десяти лет. Я любил и люблю ее до сих пор, но я никогда не испытывал к Нель таких чувств, как к Ромке. Больше всего на свете я боюсь потерять хоть кого-то из них, но если судьба поставит передо мной столь жестокий выбор, я выберу ее, потому что она, как никто другой, достойна этого.       Неужели человек может испытывать подобные чувства? Серафима думала. Слова Матвея не умещались у нее в голове. Они были шире и глубже, чем она могла осязать, но они были в ней, и она носила их. Эти ангелы и демоны. Что правит человеком, ведь демоны — это падшие ангелы? Каким же должен быть порок, чтобы низвергнуть с райских высот? Выходит, создавая мир, Бог создал и порок? Змей тут не причем. Это лишь аллегория, визуализация изначально вызывающая отвращение. Закладывая модель человека, Всевышний заложил в него возможность грешить? Образ и подобие… Где же тогда демон самого Бога? Получается, порок изначален, как и сам Бог, и он никогда не создавался, потому что Бог был всегда? Нужны ангелы, но нужны и демоны, чтобы мир существовал… Этот плюс и минус… Боги! Вот он, счастливый человек! Маккена улыбнулся. Реклама рекламой, но он вдруг подумал о другом. Падший ангел. Энди только что подарил ему идею. Серия снимков. Выставка. Парнишка дурачится, вертится на ограждении, сам не понимая, что делает, а Рой смотрит на него этим своим особым вожделенным взглядом художника и уже видит будущие картины.       Роман должен состоять из чувств, переживаний, размышлений. Он должен вливаться в сознание прилагательными. Если этого нет, то нет никакого смысла в пустом перечислении действий. Серафиме было над чем думать. Рой стоял у нее за спиной, становясь тем, что она сейчас испытывала. Пароход уже не мог так весело и беззаботно шлепать по воде. Он полз тяжело и небыстро, утопая по самую ватерлинию, а Рой переживал. И Энди переживал. И Стив тоже. Узел их отношений затягивался. Это уже не была шелковая лента. Это была уже достаточно жесткая грубая веревка… (1) Курсивом выделен фрагмент интервью с актером Гейлом Харольдом. (2) Resist — сопротивляйся. (англ.). (3) Лакет — подвеска в виде кулона с открывающейся крышечкой.