Карта желаний.

      Основная характеристика дерьма состоит в том, что это дерьмо. У него только два количественных уровня. Либо просто, либо полное. То, что сейчас происходило, было полным. Предельно полным. Абсолютным. Настолько, насколько это возможно.       Погода маниакально давила на мозг, причем делала это с удовольствием. И не просто давила, а всей своей тушей наваливалась на него и притопывала. Еще с утра солнце исходилось соплями и тонуло в каком-то мутном рассоле, потом разогрелось до болезненного жара и вынырнуло потное и красное, а после, окончательно обессилив, натянуло на себя грозовые перины и, послав всех, кого куда, удалилось на покой. Наутро оно вообще не встало, видимо не желая мочить ноги в проливном дожде. Наверху, поверх взбитых, давно нестиранных грозовых одеял происходила какая-то возня, кто-то грохотал пустыми кастрюлями, а на землю сквозь небесное решето сыпались мутные дождевые спагетти. Весь май стояла прекрасная погода, и кому-то обязательно надо было все испортить, чтобы прекрасное позналось в сравнении. Оно и позналось, особенно тогда, когда подобное познание меньше всего было кстати. Погода окончательно съехала в отрицание себя, и настроение Серафимы не замедлило съехать туда же. Вообще депрессивные признаки плесенью покрывали ее существование вот уже недели две. Тому предшествовало несколько довольно не странных причин. Ну, во-первых, она чуть прибавила в весе, потому как старательно зажевывала, причем, чем попало, все отрицательные моменты в жизни. К отрицательным моментам ее жизни в полной выше краев мере относилось открытие летней веранды в ресторане. Эта веранда по очереди перепадала всем официантам, потому что доставляла массу хлопот. Уследить за гостями, которые временами уходили, забывая платить, было делом весьма кропотливым. Так, заплатив из своего кармана приличную сумму, Серафима оказалась на мели. На той же мели по счастливому случаю и соседству торчал и ее пароход вместе со всеми его обитателями. Серафима жалела, что не уволилась еще год назад, а пароход жалел, что он ни одного раза не баржа. С мели их, пожалуй, мог бы снять только буксир, но он в это время как-то мимо не курсировал. В довершение ко всем бедам еще и эта идиотская смена меню. Как всегда ни к чему и не вовремя, однако, по самым классическим пунктам закона подлости. Его, в смысле — меню, надо учить и после сдавать, если надеешься на бонусы. Каждый раз полномасштабно разворачивалось впечатление, что ресторатор, сие создававший, то ли объелся, то ли обкурился какой-то травы. Выучить все это мозгоблудие удавалось с тем же успехом, что и просунуть в игольное ушко рулон ваты. Ну, к примеру, большая миска супа (Заметьте, она так и называлась в самом меню. Миска!!!) с разваренной говядиной, печеным картофелем и мозговой костью. Блядь! Трендец какой-то! Похоже на собачью похлебку, причем не самую лучшую, или помои в разгар ланча в посудомоечном отсеке разбухшего ресторана. Серафима поняла, что в эту миску однозначно входит ее мозговая кость, которую не выпиливали, а варварски выламывали. В конце концов окончательно проиграв и сдавшись, Има отшвырнула распечатку и уперлась затылком о спинку дивана. — Дайте мне веревку и мыло, чтобы я смогла утопиться, или вскройте мне вены мачете, — произнесла она, растирая уставшие глаза. — Перестань тухнуть, — подбадривала Леська, — а то ты уже похожа на дряхлый пень, покрытый лишайником. — Не похожа, — вяло возразила Серафима. — Пень — мужского пола. — Когда он дряхлый - без разницы, — накладывая на лицо питательную маску, заметила лисенок. — Нет на тебя Ромки. Вернется, я ему все расскажу. К тому же, мы так ждали завтрашнего дня. Надо подготовиться. — К чему? — Ты будешь покорять Райна, или кто это за тебя будет делать? Вон, у него тоже дела хреновые, раз уже столько лет на славе сериала выезжает. Он же не киснет, как ты. Поди, уже прилетели в Москву из своего-то солнечного Лоса-Анжелеса. Я вот ради товарища Джерри марафет навожу. Ты же смотрела в интернете видео с этих встреч. Кучи разнокалиберных теток малопривлекательной внешности. Так что, раз уж дорогие американские товарищи сюда решили изволить прилететь, а мы на них за свои кровные изволяем идти восхищаться, давай уж, соответственно долгожданной встрече и фурор производить. Пусть знают, наших баб хрен кто затмить может. — Лесь, — философски спросила Серафима, пропустив мимо ушей тираду подруги. — А тебе кто больше нравится, актер или персонаж? — Так, — задумалась Леська, — что-то я об этом не думала. Интересный вопрос. Кто же, Джерри Финн или Тим Рэй? Как-то они у меня в одну кучу липнут. А, без разницы! Они мне оба дороги. Если бы я выходила замуж, мне все равно бы было, кого в ком больше. — А ты за них замуж собралась? — Знаешь, что я тебе скажу, подруга? Баба без мужика завсегда должна быть готова, что в любой момент к ее берегу прибьет избранного. Может, он какое жизненное крушение переживет и… — Обычно прибивает нечто другое, — вяло заметила Серафима, но Леська, словно не расслышав, продолжала развивать мысль. — Чтоб ему захотелось там остаться, берег соответствующим должен быть. Песочек мяконький и так далее. Будет он тебе на острые валуны лезть! — По-моему, дерьму без разницы, к какому берегу его прибьет… — Я тебя не слышу, потому что не хочу. Будешь ждать, что прибьет дерьмо, его и прибьет. Ты же сама мне тут намедни вменяла, что мысль материальна. Что-что, а дерьмо имеет тенденцию материализоваться, как только о нем подумаешь. Уловила, где собака порылась? Так что, отложим это в сторону. У нас этого добра завались. Я тебе так скажу, подруга, если тебе нравится такой, как Райн, почему такому, как Райн, не может понравиться такая, как ты? — Ну, если судьба захочет поржать, то это непременно случится. — Лучше всех смеется тот, кто смеется последним. Вот и поржете вместе. Знаешь, от красоты еще никто не умирал. Поэтому, подняла свою задницу и потащила ее к зеркалу. — Боюсь, оно этого не выдержит… — А ты в него смотрись, а не задницей садись, а то, боюсь, сейчас не выдержу я. — Лесь, — устало отмахнулась Серафима. — Сделай одолжение, отвали, а? Плевать мне сейчас и на Ривза, и на Финна, и на них обоих в квадрате. Я устала и хочу спать. Мне эти журавли в небе не нужны. — Мила-а-ая. Журавли с неба на землю спускаются и гнезда вьют, прикинь. — Ну, пусть себе вьют на здоровье. Я-то тут причем? — Журавль один не сидит в гнезде. А, если и сидит, то на яйцах. — На яйцах, говоришь, сидит? — усмехнулась Серафима. — Ну, тогда пусть сидит ровно.       Леська что-то возражала, а Серафима не возражала вовсе, потому что давно позволила и подруге, и Райну, и всему остальному миру оставить себя любимую в покое. Сон — пожалуй, лучшая потребность человечества. Он примиряет всех на время, потому что все становятся путешественниками, и каждый топает в своем астральном направлении, совершенно не интересуясь тем, в каком направлении топают все остальные. Он отодвигает на время все проблемы, потому что они исчезают, и их попросту некому решать. Он дает возможность перестать грызть этот мир зубами, потому что элементарно не остается того, что можно грызть. В конце концов, это возможность просмотреть кино с участием себя самого. Не беда, если вместо мелодрамы ты случайно угождаешь в ужасник. Можно просто перевернуться на другой бок, оказавшись в соседнем кинозале.       События последнего времени совершенно без разрешения Серафимы, дружно сговорившись, ввалились в ее астральную реальность, смешались и выдали нечто утомительно-абсурдное. Ей снились мозговые кости, утопающие в месиве недавно находившегося там серого вещества; Грем, целующийся с Райном под веселые аплодисменты Джерри Финна; какие-то собаки, которых нужно было непременно изловить; летающие рыбы, за которым безуспешно пытались охотиться эти собаки; постоянный дождь и беготня…       Сон перетек в такое же суматошное утро. Погода капризничала, ощущая себя малым ребенком, лишенным сладкого. Солнце упорно молчало, подобрав лучи и свернувшись в комок, а Серафиме было беспричинно грустно. Леська напротив создавала излишнюю турбулентность. Как всегда неожиданно для всех, но вполне закономерно для нее, оказалось, что ей нечего надеть. Серафима сидела в ночной рубашке и ничуть не менее уставшая, чем накануне вечером, методично покрываясь слоями отброшенной Леськиной одежды. Чтобы успеть на брифинг, надо было вылетать через двадцать минут, и ситуация уже опасно перетекала в ранг провальной. Наконец, кое-как утвердившись в выборе одежды, лисенок спохватилась, но Серафима спокойно заявила, что будет готова через пятнадцать минут. Заявила - значит и была готова. — Все так просто? — недоуменно окинула ее взглядом подруга. — Просто десять минут, чтобы стать такой хорошенькой? — Наверное, я ею и была, — улыбнулась Серафима, — и надо было просто не испортить совершенство.       Она действительно была хороша. Эти голубые джинсы и Ромкино пончо делали ее необычайно уютной. Легкие штрихи косметики, потребовавшие несколько минут, лишь придавали лицу свежесть, а творчески-беспорядочно заправленные за уши волосы добавляли игривости, стянув с прилавка пяток лет возраста.       Утвердительно щелкнул замок зонта, раскрыв над головами подруг спасительный капюшон с изумрудными цветами, и женщины на мгновение остановились, взглянув друг другу в глаза. — Ну что, Олеся Игоревна, готова затмить полтысячи вооруженных до зубов конкуренток? — Так же, как и ты, Серафима Матвеевна.       То, что происходило на встрече со съемочной группой, описать было сложно. Писательский ум тут же вверг Серафиму в череду круговых размышлений. Фойе напоминало крытый овощной рынок, забитый оголодавшим народом… лет, так двадцать назад. Люди ждали дефицитный товар. Все шло по классической схеме и смешавшую стройность очередь составляли, в основном, женщины. Они были полумокрые от дождя и собственных слюней, и Серафима понимала, что, на самом деле, все это выглядит удручающе. Толпа — страшное явление, и подчиняется она закону курка безоговорочно. Щелчок, и вся масса, будь то человеческое скопление, или рыбий косяк, или табун степных лошадей, моментально несется в одном направлении, электризуя и возбуждая каждую особь. Сейчас курком послужила открывающаяся дверь, и весь табуно-косяк хлынул в зал. Серафима украдкой взглянула на Леську, тут же обнаружив на ее лице искреннее недоумение. То ли она была неуместно хороша, то ли толпа неуместно плоха, но она выглядела бриллиантом, случайно оброненным в чуть подсохшую болотную жижу. Это с одной стороны. С другой, Серафима была рада, что тирада, зреющая в лисенкиной голове, отодвигается на поствечер. Кроме того, спасением оказалось то обстоятельство, что брифинг начался почти сразу после щелчка этой самой двери. Первая панель, она же общая, началась. Участники съемочной группы водрузились на почему-то высокие барные стулья, и… Дальше все понеслось точно так же, как и в многочисленных отчетах многочисленных фанаток на многочисленных интернетных ресурсах, которых Серафима в поисках информации просмотрела великое множество. Кроме того, это дурацкое слово «панель» с противоположными, никоим образом не пересекающимися значениями. Строительная панель, улично-придорожная панель, брифинг-панель… Сейчас Серафима ощущала себя на привокзальной панели, словно примчавшуюся в набитой электричке с другими в возжелании одного и того же мужика, которому, между всеми этими девочками говоря, должно быть по барабану на них всех без исключения. И на нее в том числе и без того же исключения. В принципе, было совершенно очевидно, что помани пальцем кто-нибудь из сценических богов, и избранница попросту не доберется до сцены, потому что ее сожрет по дороге оставшаяся не у дел толпа. А она? Серафима рассматривала Райна и размышляла. Нет, это сейчас совершенно отличный от Грема человек. Не до конца промыт, небрит пару месяцев, неглажен, в нечищеной стиля пыльного дикого запада обуви. Устал, однозначно нездоров и бесконечно грустен. Полутемные очки и кепка, словно прячется за имиджем от докучливого мира. Продолжает говорить об одном и том же, потому что вот уже десять лет задают одни и те же вопросы. В отличие от него, Тим Рей весел, выбрит и выглажен. Он до сих пор продолжает оставаться Джерри Финном, и не остается сомнений, что именно он в отличие от многих в итоге сыграл самого себя в образе фильмотографического героя. Так вот, все тот же вопрос. А она? Что было бы, если бы, в тот момент, когда бы… Думать нечего. Райн не выберет никого, и из этого "никого" ее он не выберет в первую очередь. Хотя… она, пожалуй, помылась бы с ним. Чертово феечкино выражение! Тот случай, когда не просто пальцем в глаз, а в самый его зрачок.       Серафима не слушала вопросы, она почти знала, что он ответит. Она просто слушала его голос. Вот Райн сидит, отвечает, старательно запихивая под очки и кепку собственные флюиды, а они сочатся, продавливаются сквозь поры в коже, входят в нее и… Внутри все равно хаос. Так говорит ее Рой. Такого его любит Энди, и голос Райна завораживает. Почему-то он очень знакомый, словно слышала его тысячу лет и еще тысячу продолжала бы слушать. Есть в нем что-то, что невозможно определить, что может довлеть сейчас внутри нее, и что заставляет липнуть к нему всем существом.       Серафима не может видеть глаз Райна, но она знает какие они под затемненными стеклами, не знает только, сколько квантов лучезарности они уже утеряли… — «Но если честно, главной мыслью для вас было — „смогу ли я выжить?“ Что именно произошло? — Ну, в общем, я попал в аварию, и… мне очень повезло, что я смог справиться с этим, и я очень быстро восстановился. Всякий раз, когда оказываешься в ситуации, которая развивается таким образом, это может оказаться очень проблематично, но к счастью для меня, этого не случилось. Это было сочетание опыта, некоторого умения и везения. Со мной были друзья. — Говоря о травмах, что именно с вами случилось, я знаю, что было много сообщений о том, что вы близки к смерти, вы в серьёзном… — Да, я умер и потом вернулся к жизни, а потом умер снова, как раз когда собирался вернуться к работе, так что пришлось вернуться к жизни. И теперь жизнь кажется довольно прочной, то есть, я же не умер опять с прошлого раза. Так что если у меня получилось два раза, это значит, что будет и еще один, верно?»(1)       Что такое падение ангелов? Серафима вдруг поняла. Нет, не поняла. Осязала. Падение ангела Энди вдруг прошло перед глазами, стопорясь на каждом мгновении. Она смотрела на Райна и видела падение Энди. Ривз улыбался, пытался шутить, даже отпускал остроумные фразы, но это не спасало его от собственного падения. Он инфицирован, и сил справиться с синдромом Грема у него нет, как нет и иммунитета от Грема Гордни. Падение его актерского ангела колоссально, и жаль, что это не отсутствие таланта. Нет. Это присутствие Грема.       Встреча шла своим чередом. Съемочная группа отбивалась. Пароход дал свисток и стронулся с мели. Серафима наблюдала за руками Ривза, а Маккена внутри нее любил Энди.       Кто-то крутанул планету, и полтора часа встречи промелькнули секундой. Серафима, словно Алиса в своей чудной стране, вошла в какую-то дверь, попав совершенно в новое измерение. Чеширская улыбка Райна, кроличья деловитость Тима, зазеркалье ее собственного состояния, падение всех ангелов вместе вдруг поблекли, и она очнулась. Леська что-то ей говорила, но это не имело значения, потому что она все еще плавала в остатках сонной смеси реальности, виртуальности и собственных мечтаний. Антракт выплеснул в фойе массы людей и впечатлений. — Если ты сейчас не займешь очередь, то придется торчать здесь еще два часа, — настаивала Леська, вытягивая Серафиму из зала.       Механизм мероприятия работал исправно, идеальный закон Маркса товар-деньги-товар не давал сбоя, принцип курка должен был сработать по расписанию, и Серафима водрузилась в конец очереди за дефицитом. Фотосессия со звездой, однако, стоила каждой участнице совсем недешево, поэтому они непременно желали удовлетворения за свои деньги. Дефицит был явно не в форме, о чем свидетельствовали не до конца растекшиеся на масляной сковородке удовольствия лица′ «отстрелявшихся» фанаток. Вскоре стало понятно, что Райн замучился в непролазных дебрях головной боли. Полусуточная разница во времени, где двенадцать часов из жизни были просто сжеваны расстоянием в полдиметра земли, и убойно-занудливый дождь, валивший с ног даже местное метеозависимое население, не могли не влиять на состояние человека, всего лишь полтора года назад целовавшегося взасос со смертью. Откуда-то из самых глубин подкоркового пространства на информационную доску Серафиминых размышлений выдавилась мысль, густо пропитанная состраданием. К чему все это? Иметь фотку в обнимку с любимым актером стоимостью в четыре тысячи рублей? И что? Через неделю он вряд ли вспомнит, где видел ее и, вообще, вспомнит ли, что видел? Это что, придаст счастья? Гордости? Если да, то за кого? Выложить в соцсети? Зачем? Любоваться в одиночку? Нафиг надо? Ты просто заставляешь человека отработать свои четыре тысячи, и что толку? Райну было явно нехорошо, потому что вышел распорядитель и попросил пройти по очереди десять человек, после чего сделать перерыв минут на пять. Далее еще десять человек и опять перерыв. Очередь заволновалась. Как же так? А если он вообще не сможет довести мероприятие до конца? Нет уж, дорогая редакция, так мы не договаривались. Первая десятка выходила из помещения, облегченно вздыхая. Ну, слава богу! Фотки сделаны, а дальше хоть трава не расти, хоть конь в ней не валяйся… Но это до завтрашнего дня, потому как завтра опять мероприятие, из которого надо выжать все, что только можно, потому что уплОчено. Кто его знает, приедет ли звезда сиять лучами еще раз или нет, так что надо запастись иллюзорным счастьем на полвека вперед…       Леська стояла в очереди за другим дефицитом, так что Серафима совершенно потеряла счет времени. Время тоже ее потеряло, поэтому и шло как-то само по себе безотносительно к ней. Серафима вышла из очереди и встала в ее конец. Честно говоря, ее все раздражало. Во всем этом была какая-то чудовищная ложь. И хотя она мечтала о встрече с Райном, сейчас она хотела уже поскорее вернуться домой, и лишь потраченные Ромкой деньги все еще держали ее в рамках обязаловки.       Лучше не думать в режиме реального времени, и Серафима отступила в свой виртуальный мир. Время налузгало минутных семечек, и очередная обладательница иллюзорного глянцевого счастья вышла из комнаты и… Серафима замешкалась в дверях, словно запуталась в полах невидимого платья. Она нерешительно постучала, будто направлялась по очереди в кабинет врача, но всеобщая суматоха поглотила стук. Серафима помялась в дверях и, наконец, решилась войти. — Убейте меня или найдите что-нибудь, что убьет эту головную боль, — просил Ривз, еще не замечая посетителя. — Господи! — всплеснула руками молоденькая девушка, помогавшая Райну в качестве переводчика. — Не понимаю, как у тебя еще не отвалилась печень. Ты уже выпил полпачки. Потерпи, скоро вернемся в гостиницу, выспишься и завтра будешь, как… — Если не сдохну раньше, — скептически закончил Райн. — Сдохнуть в такой дали, по меньшей мере, глупо. Сейчас найду таблетки. У меня уже не осталось, может у кого-то еще есть что-нибудь.       Казалось, на Серафиму никто не обращал внимания. Внимания никто и не обращал, потому как она жалась к каким-то затянутым полиэтиленом нагромождениям. Райн выглядел настолько больным, насколько мог, и становилось очевидным, что поездка приносит ему только муки. Он много раз говорил в интервью, что мечтает побывать в России, что обожает Достоевского и надеется когда-нибудь сыграть в постановке по его произведениям, что Москва с картинок выглядит сказочно… А сейчас Москва недружелюбно била его по голове природным занудством, а проплаченные фанатками встречи добивали продолжительностью мероприятий. — Вы на фото? — Серафима вздрогнула, не сразу сообразив, что вопрос относится к ней, — А? Ах, да.       Перед ней стояла девушка-переводчик. — Я бы хотела принести вам извинения и очень попросить подождать минут десять. У Райна сильная головная боль, и надо дать ему немного времени, пока подействует лекарство. Буду очень благодарна… — Позвольте мне сказать ему пару слов, — вдруг, набравшись смелости, попросила Серафима. — Но… — Всего лишь пару. — Райн, — позвала девушка-переводчик, и Ривз оглянулся.       Человек, который сейчас смотрел на нее, не был тем Ривзом, который так завораживающе улыбался с многочисленных снимков. Он не был тем человеком, в которого влюблялись такие разные женщины. Он совсем не был Гремом Гордни… Он не бы… В конце концов, он не был тем вдохновением, который дал ей Роя Маккену. Перед ней был уставший человек с осевшим взглядом. — Добрый день, — начала Серафима и боязливо оглянулась. — Позвольте, я попробую вам помочь. Моя бабушка научила меня заговаривать боль. Это, конечно, не вылечит, но на время может помочь. Если, конечно… вы… позволите.       Ривз внимательно смотрел ей в глаза. Казалось, загадочная русская душа начала являть свои странности. Эти русские… Ну, в общем, да… Его предупреждали… Он с детства знал, что они непредсказуемы и опасны…, но она смотрела так просто, так открыто, что он почти поверил. — Вы умеете снимать боль? — остатки сомнений все же заставили Райна задать вопрос. — Я могу попробовать, — и Серафима покраснела.       Да кто она такая, чтобы лезть к нему с какими-то деревенскими заморочками? И предложение какое-то насквозь сомнительное, потому он и смотрит на нее так недоверчиво странно. — Это не принесет вреда, — начала оправдываться Има. — Я могу просто попытаться помочь… — Может, лучше лекарство? — с сомнением в голосе спросила девушка-переводчик. — Это стопроцентный вариант…       Пока она говорила, Серафима успела пожалеть о своей решимости, успела испытать непонятно откуда рухнувшее чувство вины (за что, правда, она не разобралась, но зато успела подобрать этому термин), успела испытать эйфорический удар от прокатившегося сверху вниз стального шара и успела занять низкий старт, чтобы в следующее мгновение впасть в отчаяние и сбежать. — Постой, — остановил Райн. — Это интересное предложение, и оно явно лучше гильотины. Как тебя зовут? — Серафима. — Как? — Ривзу не сразу удалось повторить имя. — Серафима. — Серафима. Гм. Красиво. И как ты собираешься…       Надо отдать Райну Ривзу должное. Он рискнул рискнуть. Наверное, ему было страшно немного, но Серафима этого не чувствовала, потому что ей было страшно очень. Она не могла унять дрожь в пальцах, когда поняла, что ей надо коснуться пациента. Ривз лежал на скамейке из составленных вместе стульев. — Не бойся, — прошептала она, не совсем разобравшись, себе она это говорит или ему. — Закрой глаза и просто слушай.       Райн чувствовал ее руки. Теплые и чуть дрожащие. Она касалась волос, пронизывала их пальцами и гладила, словно расчесывая. — Постарайся не думать о повседневном, просто ощущай мои руки. Вспомни какое-то приятное место и иди туда…       Она говорила очень тихо. Наклонившись почти к самому его лбу. Райн ощущал приятный, чуть медовый и чуть ванильный запах, словно шел по налившейся солнцем луговой траве. — Я касаюсь твоих волос, чтобы забрать мысли, — шептала Серафима. — Отдай их мне.       Ривз чувствовал, будто расслаивается. Все его существо сместилось в голову, потому что все остальное почему-то стало неважным. Пальцы Серафимы казались теплыми и гибкими, словно в них не было костей. Они приносили удовольствие, и Райн постепенно расслаблялся. Было в этих руках что-то близкое, что ли. Он почему-то доверял им, а Серафима все продолжала расчесывать пальцами его волосы. Мягкие. Чуть волнистые. Чуть непослушные. Она смотрела на лицо Райна, и оно воспринималось таким давно знакомым, почти родным. Она столько раз смотрела в него, столько раз рассматривала. Она чувствовала, как Райн расслабляется, становится податливым, словно раскрывается…

«Головная боль от тебя уходит. Через болота топкие пробирается, Через луга зеленые бежит, По полям, житом колосящимся, блуждает, По равнинам заснеженным бредет, Реки глубокие переплывает, Моря бескрайние стороной обходит. То пешком идущую, То на лошади мчащуюся Видели боль головную твою. Ушла мучительница, Туда ей и дорога».

      Серафима уже девятый раз шептала заговор, почти касаясь губами лба Райна и рисуя безымянными пальцами невидимые круги его на висках, и он чувствовал, как выживает. Он чувствовал себя тепло и уютно, словно находился не в чужой далекой стране, не в помещении какого-то клуба, а…       «Отдай мне боль, — наверное, Райну это снилось. — Не бойся. Посмотри на свою боль. Это всего лишь тяжелый шар. Разве он нужен тебе? Ты отдай его, и я заберу…» — Стало чуть легче? — спросила Серафима так же шепотом, и Ривз вздрогнул. — Уже почти хорошо, — он чуть улыбнулся. — Полежи несколько минут. Глаза не открывай. Не надо.       Устал. Он давно уже знал, что устал, только вот признаться себе было, как бы это помягче сказать, не совсем удобно, что ли. Он ведь приехал не один. С ним вместе, упаковавший его под завязку, ехал и Грем Гордни. А уж тот и усталость не совмещались как вода с маслом в головах фанатеющих баб. А сейчас Грем куда-то исчез, и Райн, наконец, чувствовал себя просто Райном. Он лежал и не знал, что мимо тихо-тихо, задрав колеса, почти на веслах шел Симкин пароход. Она тоже этого не знала, и пароходу ничего не оставалось, как просто идти самому по себе. Ну, не по себе, конечно же, а по воде. У Маккены был период умиротворенного затишья, и он до неприличия любил весь мир.       Серафима взяла стакан, который попросила раньше, отвернулась от всех и прошептала в воду:

«У Адама болит голова, Адам передаёт боль Еве, Ева — змее, змея — яблоку, Яблоко — солнцу, солнце — морю, Море — ветру, и ветер развеял».

— Он что, спит? — почти шепотом спросила девушка-переводчик. — Ему просто легче. Когда он сам откроет глаза, дайте ему выпить эту воду, и пусть, по возможности, сегодня отдыхает…       Леська накинулась на Серафиму в фойе. Она стояла уже по колено в луже возбуждения, а оно все исторгалось из нее и исторгалось. — Има! Он такой… такой… — Сексуальный? — поспешила Серафима, надеясь, что лисенок не сразу поймет, что у нее нет фотографии, и придется долго и нудно давать объяснения. На самом деле, она была счастлива, но это ощущение было только на одного, и ей хотелось побыть с этим один на один еще хотя бы чуть-чуть времени. — Блин, Им! Сексуальный — это, вообще, что-то не то! Он… Он… Он охрененный! И так пахнет! Я думала, не выйду оттуда живая. Я бы с ним много-много раз помылась бы… — Лись, он моется с мужчинами, — ехидно улыбнулась Серафима, скорчив сострадательную гримасу. — К тому же, нас таких немытых тьма тьмущая. Все эти актеры… От одиночества это. Давай, пойдем домой. Это более реальный путь. — Ну и что, что от одиночества. Мы же не всерьез это. Хоть на минутку, но праздник. А дома что? Ты да я, и не возбуждаем друг друга. Скука. Ты мне лучше свою фотку покажи. Хоть конкурс устроим. У кого лучше. — У тебя, Лесь. — Почему? — Потому что у меня нет фотки. — В смысле "нет"? — Нет как нет. В прямом смысле. — Ничего не поняла. А что ты там тогда столько времени делала? Давай-ка еще разок и помедленнее. — От головной боли заговаривала. — Что делала, прости? — Райн головной болью мучился. Я просто старалась помочь. — Ты пыталась помочь. Ага. Что-то я не удивлена, хотя надо было бы. Прости, — было видно, что Леська не столько недоумевала, сколько старалась скрыть разочарование, — у меня один вопрос. То, что ты у нас добрая, не секрет. То, что бы боль умеешь заговаривать — не второй секрет. То, что ты деньги за эту фотосессию заплатила — не третий и не секрет. Тогда остается один единственный, не четвертый, но очень уместный вопрос — то есть, ты заплатила, чтобы снять с него боль? Я ничего не перепутала? Мне кажется, это должно происходить в обратном порядке, раз уж с ним такая незадача приключилась. — Лесь, я счастлива, если смогла сделать что-то полезное. Сейчас он просто человек, которому можно было помочь. Честное слово, ни фотка, ни деньги того не стоят. Хотя… Наверное, спустя какое-то время я, может, и пожалею. — Нет, подруга. Голова головой, а фотка стоит четыре тысячи. Сдается мне, даже у самого именитого врача прием выйдет дешевле. К тому же… Да ты не слушаешь меня, что ли? О-о-о, этот отрешенный взгляд! И кругом непролазные облака, — Леська махнула рукой. — Бесполезно. Блаженный оттого и блаженный, что этого не знает. Альтруизм во благо. Ничего не меняется в этом мире. Ладно, пошли домой. Богу богово, а кесарю… — Серафима! Постойте! Подождите!       Даже на то, чтобы вздрогнуть необходимо время. А если его нет? Хотя… Закон подлости — самый стабильный закон в мире. Основная его характеристика в том, что он случается именно тогда, когда не должен случаться. В общем вздрогнуть она не успела. Тому явились несколько причин. Неожиданно, быстро, и гормоны почему-то в мозгу. То, что звали ее, Серафима не сомневалась. Достаточно редкое имя, чтобы думать, что где-то рядом по определению должны находить еще парочка Серафим, но голос… Нет, это не совмещалось у нее в голове. Она слышала его тысячу раз, но всегда как-то параллельно, безотносительно к ней, и вообще… Причем здесь она? И какое отношение она имеет к Серафиме, которую зовут? С чего она решила, что обращаются к ней? А, следовательно, если все это так, то и не стоит заморачиваться, а надо просто идти себе дальше, но… Серафима обернулась. Леська пыталась справиться с челюстью, которая отвисла до самого последнего неприличия, потому что Райн… — Постойте! Куда вы так бежите?! — Райн? — Я так и не успел вас поблагодарить. У вас волшебные руки. — Спасибо. — Это я должен говорить спасибо. Мне уже долгое время не удавалось так быстро избавиться от приступа. — Я рада, что смогла помочь. Надеюсь, завтра вы почувствуете себя намного лучше. Я принесу вам травы. Они не лечат, конечно, но просто улучшают самочувствие. Я бы посоветовала вам сегодня отлежаться. — А как же фотография? Пойдемте… — Как-нибудь в другой раз. Может быть, завтра. — Но вы же заплатили за нее деньги! — Деньги не самое главное в этой жизни. Вам сейчас лучше подумать об отдыхе. — Спасибо еще раз. Если честно, я устал смертельно. — Тогда до завтра. Я обязательно принесу вам травы.       Водворение Леськиной челюсти на место повлекло за собой приступ заикания. — А… Э… Сим, он такой классный! Такой красавчик! Что он тебе говорил? — Лись, ты определись, что ли. Ты только что говорила про Тима, что он классный. — Когда гей классный, то это тупик, а когда не гей… — Тоже тупик. Идем. — Сим, а Сим, ну что он тебе говорил? На свидание пригласил? Да? — Я тебя, конечно, очень люблю, но иногда ты мне напоминаешь девочку без мозгов. Какое свидание? Ты нормальная? Он что, по-твоему, каждого врача на свидание после визита должен приглашать? Он просто сказал спасибо, и еще сказал, что фотка за ним. — Господи! Хоть что-то хорошо. А еще что говорил? — Лесь, да ничего он не говорил. Я тебе уже все рассказала. — Девочка без мозгов у нас ты. Раз ты ему головную боль снимала, можно было и приворот сделать какой-нибудь, или еще чего, я не разбираюсь. Переспала бы с ним, а так что толку? Ты его отреставрировала, чтобы он потом на других лез? — Еще раз спрошу. Ты нормальная? Я не собираюсь с ним пересыпать. У него таких, как я, в каждой стране завались. Спорю, если это так, то он половину в лицо в следующий раз не вспомнит… — Да ну тебя! Как можно покорять мужика, если не брать его за яйца? Идем домой. Будем в телек глядеть. — Первая разумная мысль за долгое время. Идем.       Отчего-то метро ехало долго и медленно. Определенно, машинист забыл маршрут, вот и тычется по бесконечным тоннелям в поисках нужного. Зато Симкин пароход исправно пер по заданному руслу. Ей писалось. Да так хорошо, что лучше не бывает. Жаль, компа нет под рукой. Пока доберется до дома забудет такие дивные фразы. А Райн класснее, чем казался. Только очень усталый, но это его не портит. Есть такие люди, которые тем лучше выглядят, чем им хуже. Некоторым к лицу болезненность. Хотя, пусть уж лучше он будет здоровым и счастливым. И какая-то ниточка у нее внутри. Ощущается явственно и тянется куда-то вовне. Серафима закрыла глаза. Пусть Леська думает, что она задремала. Эта ее теория про ловлю мужиков как-то сейчас совсем ни к чему. Неправильная она какая-то. Да и результат незавидный. Разве что только ради секса. Ну, это если нужно, чтобы кто-то в тебя входил, выходил… Входил-выходил — глупость какая-то. Вхождение-выхождение лишь тогда имеет смысл, если, вообще, что-то имеет смысл. Да и не это главное. Счастье совершенно не подразумевает механический маятник. Оно стирается из-за этого и перестает ощущаться… Ощущаться… Ощущаться… Наверное, простое прикосновение к человеку, который так нравится… Чертова тактильность. Откуда только вывалилась? На какой пыльной полке столько лет хранилась, что теперь?.. А что теперь? Теперь — то же самое, что и не теперь. Блин, надо засунуть ее обратно, иначе заблудишься в дремучем лесу ошибочных ожиданий. Он уедет. Может быть, попьет травы и все. Всем спасибо, все свободны. Нет, он определенно гей. Или не гей, но со скверным характером. Кто он там по зодиаку? Рак? Рак. Кто же еще! Рак, он в мутной воде хвостом бьет, и раз до сих пор не женился, то и бьет, значит, отлично. А это о чем говорит? О том, что он эгоист. Точно, эгоист. А раз эгоист, то и нечего, его, как Леська говорит, за яйца брать. Он эти самые яйца ни с кем не поделит, разве что в свое удовольствие побалуется. И все же… Черт, я бы с ним помылась. Эх, Ромка! Помыться-то можно, но дальше что? Судьба, она такая штука лотерейная. Вот Энди. Она сама ему такую судьбу заложила, что страшно становится. Он, может, и будет ей благодарен, но не сейчас. А Рой? Ему по барабану. Он потому и Рой, что ему всегда на все пофиг. Он сам свою судьбу выбирает. И даже она, как автор, тут не причем. Он с ней совершенно не считается. Ему и на нее пофиг. Он живет так, как хочет. А Стивушка? Вот уж кто из ее персонажей ей ближе всех. Он ее лялечка, куколка и… Эх, пароход. Эка разогнался как. Идет, словно ракета на подводных крыльях. Что б его всякий раз так разгоняло. Кочегара бы не загнать, да угля б хватило… — Сим, а Сим, — Леська пихнула подругу в плечо. — Ты ведь не спишь, я знаю. О чем ты думаешь?       Серафима приоткрыла один глаз и лукаво взглянула на лисенка. — Жду, когда ты спросишь. — Ну, правда. О Райне, да? — Да. (1) — Выдержка из интервью Г. Харольда.