Дитя Сатурна.

Юнги боится только одного – что перед смертью не успеет сказать матери, как сильно ее любит. Он вообще не особо привык выражать свои чувства, но сейчас ему очень даже хочется. Дом новый и уютный, небольшой и двухэтажный. Никаких воронов над крышей, разваливающейся штукатурки и скрипящих пыльных половиц. Одним словом, не колоритный особняк семейки Аддамс, но больничная чистота и аптекарский порядок щекочут нервы. Как известно, самые ужасные скелеты хранятся в шкафах у тех, кто аккуратен, вежлив и тих. У Юнги богатое воображение, поэтому человек, открывший ему дверь – низкорослый седовласый аджосси с приветливой улыбкой, - на секунду кажется ему мрачным Хароном. За дворецким из темноты дома выплывает миниатюрная женщина: у нее длинные смоляные волосы, собранные в пучок на затылке, аккуратное лицо с минимумом макияжа и черное платье-футляр, подчеркивающее стройную фигуру. Выглядит молодо, сразу и не скажешь, что у нее может быть ребенок, но небольшие морщинки и обеспокоенный взгляд говорят сами за себя. - Господи Мин, это вы, здравствуйте! Спасибо вам большое, - благодарить еще, в общем то, не за что, но женщина тараторит благодарности и неуместные комплименты, кланяется ниже принятого в рамках приличия и держит Юнги за руки. Дом, какой он есть изнутри, очень схож с фасадом. Пока Юнги проходит за женщиной вглубь коридора, то замечает расставленные вокруг вазы с цветами, декоративные побрякушки на многочисленных столиках и полочках, картины на стенах. «В подвалах подобных домов точно совершаются убийства» - думает Юнги. Он чувствует себя Гензелем из сказки, прельстившимся пряничным домиком и сладкой улыбкой старушки-людоедки. Его как раз ведут на кухню, но вместо стола из хирургической стали и коллекции ножей он видит перед собой будто деревенскую кухню, где пахнет травяным чаем, а мебель плетеная из светлого гибкого дерева. На один из таких стульев предлагают присесть Юнги, госпожа Чон методично и выверено наливает ему чай в кружку из китайского фарфора. Ее эмоциональность и волнения вышли за дверь вместе с молодой горничной. Юнги съедают противоречия: не похож этот дом на типичное жилище богачей, не соответствует бешеному ритму города и престижному району. Он будто вне времени и пространства, статистическая ошибка Вселенной, лишняя переменная в идеальном математическом мире. - Так…в чем будут заключаться мои обязанности? – Юнги с опаской попробовал чай – апельсин и мята, - и немного расслабился, почувствовав, как женщина напротив перестала нервничать. - Юнги-я, мне даже не важно, как хорошо вы играете на фортепиано… - она смакует душистый чай на языке, пробует вкус невысказанных еще слов. – Чонгук… особенный, поэтому не ходит в школу, у него нет друзей, и ни я, ни учителя не можем подтолкнуть его к нормальной жизни. Может, смотря на тебя, он поймет, что не нужно заточать себя в комнате. Госпожа Ким рассказывала мне немного о тебе, ты хороший парень. - Спасибо за доверие, но…если у меня не получится? – Юнги никогда не считал, что может понимать души других, а тем более, быть примером для подражания или наставником. – Я же совсем обычный, у меня нет специальных навыков общения с такими «особенными» людьми. Мягко говоря, это все напоминает ему хорошо спланированный фарс, очередные заскоки богатых, а тот «особенный мальчик», скорее всего, какой-нибудь зазнавшийся подросток с ранним развитием мании величия. Даже имя и то, как ласково называет его мать, подходят золотому избалованному ребенку. «Наверное, пацан – каприза ещё тот» - ворчит голос в голове Юнги. «Айщ, черт меня дернул соглашаться. Это все Намджун». - Чем ты будешь проще и обычнее, тем лучше, Юнги-я. Можешь даже не учить его игре, просто разговаривай, рассказывай о том, как прошел твой день. Пожалуйста. В ее глазах – отчаяние, не надрывное и истеричное, а по-настоящему человеческое, честное и вымученное. Юнги все еще сомневается, но на секунду верит, поэтому соглашается хотя бы познакомиться.

Damien Rice feat. Lisa Hannigan – Unplayed piano Come and see me Sing me to sleep Come and free me Or hold me if i need to weep

К счастью или к сожалению, он видит перед собой совсем не того, кого представлял. - Проходите, он очень вас ждал. - Нет, мама, ты ждала этого человека. Я же не ждал никого, - скорее смиренно, чем высокомерно отвечает молодой человек с такими же иссиня-черными волосами, как у его матери. Тот, чье имя – то самое – Чонгук, сидит мраморной статуей на тщательно заправленной кровати, спиной к входной двери, смотрит на чудный танец светло-сиреневых штор из органзы, который вызвал ветер из раскрытого настежь окна. - Чонгук-и, опять ты открыл окно! – зайдя в комнату, женщина сразу спешит прервать потоки свежего ветра, заставляя голову парня опуститься, - видимо, он немного расстроился. Парень дома, в своей комнате, но на нем совсем не домашняя одежда – белая рубашка без ворота и черные брюки – это все, что удается разглядеть Юнги со спины. Мать их оставляет, мол, не буду мешать, и напоследок бросает Юнги полный надежды взгляд. Юнги не видит лица мальчика, но зато остро ощущает странную неловкость и робость. Происходящее выходит далеко за рамки его зоны комфорта, ему не по себе начинать разговор, поэтому сначала он решает оглядеться, чтобы по убранству комнаты хоть немного понять, что же за человек перед ним. По левую сторону от двери – белый шкаф, сливающийся со светло-голубыми стенами, а рядом с ним примостился письменный стол, и книжная полка, полностью заставленная, тут же. Интерьер небольшой комнаты дополняют пара тумбочек, ночник (единственный источник света) и расставленные повсюду статуэтки, разноцветные камешки, ракушки, одним словом - приятные мелочи, да меховой ковер у кровати. Все настолько сиренево-голубое, холодное, словно безжизненное, но затягивающее, подобно космосу, что у Юнги вмиг леденеют руки и к горлу подступает ком. Кровать мальчика заправлена накрахмаленным постельным бельем глубоко синего цвета, и выделяется, словно предсмертное ложе, среди нежности всей комнаты. Как давно этот мягкий гроб служит мальчику домом? Неужели Юнги может помочь ему выбраться оттуда? Венцом, жемчужиной всей комнаты становится черное фортепиано, расположившееся не так далеко от кровати. На нем стоят ноты, нет пыли, но такое чувство, что к инструменту не притрагивались уже очень долгое время. - Ко мне приходят только учителя, и я боюсь, что совсем забуду иные обращения. Можно, я буду называть вас хёном? – хрупкий лед тишины разбивается под чуть хриплым, хрустальным голосом мальчика. Чонгука. - Как ты понял, что я – мужчина? Ты же не оборачивался, а я до этого молчал, - Юнги вперяет взгляд в широкую спину. Как же так, разговаривает со старшим, и даже не смотрит в глаза?! - Нет, ты говорил. В коридоре, когда пришел. В этом доме даже горничные ходят так, будто плывут по воздуху, так что я привык прислушиваться к каждому шороху. Юнги хмыкает, ладно. Ему не терпится прикоснуться к заждавшемуся инструменту. Он проводит пальцами по крышке, гладит подушечками старое дерево, даже на секунду прикрывает веки в наслаждении. - Фортепиано, наверное, расстроено, - Чонгук разговаривает будто не с ним, а со шторами, потому как взгляд от окна не отрывает. Юнги еще раз удивляется острому слуху, и решается таки опробовать инструмент, тем более, по его прикидкам, фортепиано дорогое и отличного качества. Он бережно обращается с клавишами, не играет, а парит над ними, будто рисуя музыку по воздуху. По комнате разливается соната фа мажор* – ее мелодия несколько дней не вылезает из головы Юнги. Легкие переливы, тягучие строки беззвучной песни просачиваются в стены, в каждую вещь, отпечатываются молоточками не только внутри фортепиано, но и в сердцах слушателя и исполнителя. Две последние нотки особенно задевают, угасающие, но прекрасные, осторожные и такие смелые, они будто намекают, что ничего еще не закончено, каким бы мрачным и трудным ни был путь. После того, как Юнги заканчивает играть, Чонгук, наконец, поднимается со своего ложа. - Мама мне не верит, но ветер – это самая могущественная стихия. Он управляет огнем, водой, землей. Он позволяет мертвым почувствовать себя живыми, развевая прах по воздуху, дарит им свободу. Чонгук расправляет перед собой тростиночку-палочку, неспешно водя ею по полу из стороны в сторону, он добирается до фортепиано, занимая место Юнги. Тому сказать нечего. Мин лишь молча наблюдает, наверное, слышно даже бешеное биение его сердца. Почему-то жжет глаза и хочется просить прощения. Чонгук говорит, что не так хорош. Чонгук смеется даже, когда начинает играть самолетную песенку**, но сбивается на третьей ноте. Юнги не до смеха. Это другая реальность, в которую его затянуло по ошибке, и он совершенно не знает, как себя вести, что говорить, можно ли коснуться, чтобы помочь. Не знает даже, способен ли он теперь выйти из этой комнаты, чтобы никогда больше не возвращаться. Легкая мелодия уже не звучит, и Чонгук оборачивается, предстает таким, какой есть. Его зрачки омывает берлинская лазурь, они расширены и неподвижны. Мертвые, но абсолютно красивые. - Я слеп, Юнги. А ты?