Дитя Сатурна.

The Neighbourhood - Everybody's watching me

Через рукава куртки к телу подбирается морозный ветер, как ни старался уберечь Юнги свою чувствительную кожу от капризов погоды. Кутаясь в вязаный шарф, обернутый вокруг дутого ворота, Юнги ворчит себе под нос: "Неа, мам, от зимней куртки толку нет никакого". На улице ни снега, ни дождя, один сухой асфальт, голые деревья и ветер, кружащий между ними. Юнги сейчас предпочитает думать о проблемах климата, чем о том, что у него в рюкзаке, в белом запечатанном конверте, приличная сумма денег. Слишком большая плата за подработку для обычного студента. Юнги настойчиво отказывался от поощрения, ведь он успел сыграть только одно произведение, ничего толком не сделал, не помог, да и вообще не мог связать и слова после чонгукова признания, брошенного вскользь. Госпожа Чон все-таки всучила Юнги конверт, и теперь он себя чувствует, будто в грязи извозившемся, не заслужившим ни воны. Он забрал то, что ему не принадлежит, и это вовсе не деньги. Юнги тогда вернулся домой около полуночи, позорно сбежал с места преступления. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз, метался по кровати, проваливался в беспокойную дрему, прерываясь на долгие холодные перекуры на крыльце общежития. В прокуренном, морозном еще мартовском воздухе, застыл чонгуков вопрос, материализовавшийся из дыма сигарет Юнги серым крючком. Свечение редких звезд отдавало лазурью. Даже сейчас, пережив мучительную ночь и четыре пары, обессиленный любовницей-бессонницей, для Юнги весь его обыденный мир преломляется, искажается. Ему страшно, что, побывав в том, другом мире однажды, он затянет его в омут с головой. Беспощадный мир мертвых. Возвращение в их с Намджуном общажную комнатушку подобно прибытию с Марса на Землю, непривычно – не то слово. Здесь Юнги может свободно дышать, здесь ему в момент становится тепло, а когда взгляд попадает на плакат с Майклом Джорданом* и надписью «Порхай как бабочка, жаль как пчела», Юнги улыбается и почти отпускает произошедшее. В этом месте, где пол укрывает уже порядком заляпанный ковер, стены завешаны разными плакатами и листами с лирикой, на столах учебники перемешаны с остатками от еды, а у одной из стен чудом поместился старенький пуфик в виде яблока, притащенный чуть ли не с помойки, Юнги совсем не страшно. Правда, до поры до времени, пока Намджун не начнет варить кофе или, упаси их все боги, разбираться с мультиваркой. Солнце, и так спрятанное за тучами, окончательно скатывается за горизонт, позволяя сумеркам творить все, что им вздумается. Юнги повезло вернуться домой из университета до заката, когда не успело совсем потемнеть. Только несколько дней назад в это же время начиналась его смена в магазине. Юнги еще не решил, останется ли он на той работе, поэтому для начальника у него пока больничный за свой счет. Сомнительное продвижение по карьерной лестнице – от грузчика до сиделки у слепого. Чонгука почему-то не хочется называть слепым, ведь для того, чтобы видеть, глаза ему вообще не нужны. Этот мальчик – двадцать пятый кадр, мелькает с периодичной точностью в подсознании. У него рентген вместо зрения, как и хрустальные камешки вместо глаз. Их Юнги видит даже в тарелке рамена, предназначенного сегодня на ужин. Есть что-то не хочется совсем. Лапша стынет, желудок протяжно стонет несмотря ни на что, а на Юнги будто стены накатываются, готовясь раздавить. Комната вдруг становится крохотной и небезопасной, клеткой, а виной всему мысли Юнги, удушающие и противоречивые. Кажется, будто этот самый Чон Чонгук, человек с ограниченными возможностями, на самом деле безграничен и силен, раз ему удается управлять разумом Юнги на расстоянии. Его разобрали на составные части, перекроили и сшивают нового, какого-то другого Мин Юнги. В таком состоянии его настигает звонок мобильника, обрушившийся взрывной волной. - Хён? – теряется Юнги, голос его дрожит, но он быстро берет себя в руки. – Что-то случилось? С мамой все хорошо? - Не волнуйся, братишка, у нас все хорошо, - смех брата, такой родной и далекий, возвращает Юнги былое спокойствие. – Ты как там? Хорошо кушаешь? Я не хотел звонить раньше, вдруг ты был занят. - Все как всегда, хён, справляюсь, - мычит в трубку Юнги, жующий уже остывшую лапшу. - Я очень горжусь тобой, Юнги-я, ты же знаешь это? – серьезный тон брата настораживает, и Юнги понимает, что это не простой дежурный звонок. - Выкладывай, что произошло, я же чувствую. - Юнги, я должен был рассказать тебе раньше, но не хотел тебя отвлекать…- Мин-младший терпеливо ждет, дышит через раз, предугадывая худшие новости. – Через три дня меня забирают в армию. Ты понимаешь, это должно было когда-то случиться. - Какого хрена ты мне раньше не сказал? Я бы приехал, и вообще… Прости. - Знаю, я зря так, это ты меня должен простить. И не приезжай, чтобы проводить меня. Я тут и так каждый день мать успокаиваю, не хватало мне еще слез младшего братишки, - Юнги злится и не понимает, почему они оба ничего ему не говорили. Неужели думают, что самостоятельная жизнь настолько важнее единственных родных людей, которые у него остались? Он бьет кулаком по столу, расплескивая бульон из тарелки, и сам выходит из берегов. - Мы не виделись полгода, хён… - Юнги будто бросили снова, детская обида перерастает в страх за них троих, маму, брата и себя. Им никогда еще не приходилось разлучаться так надолго. - Я прошу тебя только об одном. Позаботься о маме, пожалуйста. Ты же знаешь, она ни за что не скажет, если ее что-то беспокоит, не попросит помощи. Она всегда беспокоиться за нас больше, чем за себя. - Об этом можешь не беспокоиться, хён, - Юнги смахивает лишние сейчас слезы, прожигая взглядом рюкзак, в котором все еще лежит нераскрытый конверт. Ему нужны эти деньги. Им. Сразу после звонка брата телефон трезвонит снова, и Юнги борется с порывом не разбить зловещий аппарат, приносящий только неприятные новости, о стену. События превосходят возможности и силы Юнги, но у него есть те, ради кого нужно держаться. На том конце – Намджун и громкие басы, глухой голос и ароматизированный тяжелый воздух, который Юнги чувствует по проводам. Его непутевый, немного уже пьяный, судя по словам, друг, зовет в клуб, мол, без старичка Мина здесь совсем тухло и скучно. А еще Намджун выбрал себе жертву на дисс, поэтому Мин никак не может это пропустить. Этот вечер, как и жизнь в целом, незаметно так для Юнги покатились со склона с бешеной скоростью, и он предпочитает не отставать. Скатываться в пропасть, туда же, иного пути теперь не дано. Юнги вываливает остатки еды в мусорку, а хотелось бы самому вывернуться наизнанку, натягивает толстовку, чтобы потеплее, куртку. Каждое действие на автомате, пущено в замедленной съемке, и Юнги выходит из дома, чтобы доказать, в первую очередь самому себе, что он может видеть и жить как все нормальные люди. Что он нормальный и самый обычный. Никогда еще обыденность не была такой необходимой. Нужно забыться. В клубе играет тяжеловесный грандж, хотя, может, это только в голове Юнги. Понятие об андеграунде здесь скомкано и размыто – это не только хип-хоп, а все, что угодно. В толпе знакомых-незнакомых людей, пробираясь через густой дым и дыша одним только никотином, Юнги ищет Намджуна. Он для него сейчас как та часть нормального, привычного мира, спасательный жилет, который ему поможет выбраться на поверхность. Намджун единственный, кто может помочь не сойти с ума, хоть и способы его весьма радикальны и необычны. Какой-то парень в шапке с надписью comme des fuckdown, огромной футболке и псевдо-золотых цепях берет Юнги за локоть и тащит ближе к бару, где собралась добрая половина их южно-чосонского рэперского сообщества. Это какой-то их знакомый, Мин не может разобрать, кто именно, настолько они все похожи в своем стремлении походить на богов рэпа. Они все горячо приветствует своего чуть ли не главного продюсера, некоторые даже называют Юнги сонбэ, и услужливо уступают место за барной стойкой. Говорят, мол, он как раз вовремя, Намджун должен с минуты на минуту разнести эту сцену на щепки, а оппонента в диссе – на куски. Бармен, под радостные улюлюканья, выставляет перед всей компанией пирамидку со стопками прозрачной жидкости, ловко поджигает одну, и синее пламя цепной реакцией расходится по остальным. Юнги выливает в себя две стопке одну за другой, чтоб уж наверняка, и замечает выбеленную макушку Намджуна на сцене. Тот не сколько читает, сколько выплевывает слова в лицо парню напротив, орет что-то о справедливости, боли и принятии, голосом, как ножом вспарывает кожу, оголяя свое собственное сердце. Диссит, скорее, не парня-выскочку, а себя, но пару раз все-таки укалывает тот район, из которого парнишка родом, распаляя его друзей. Намджун заканчивает читку, сплевывает на пол невысказанную все еще горечь, и оборачивается к оппоненту спиной, раздражая того сильнее. Баттл заканчивается, и толпа единогласно признает Намджуна победителем, хотя тот кажется не особо радостным. Юнги его еще никогда не видел таким разбитым и поломанным после выступления. Обычно глаза его горят, энергия бьется через край, и ему не нужен алкоголь, чтобы почувствовать сцену, зрителей, фанатов, музыку и свой текст. А сейчас Намджун пьян и лезет на рожон, когда друзья побежденного горе-рэпера встают за него и свой район с кулаками и большими претензиями. В любой другой ситуации, Юнги понимает, Намджун бы уладил все сам, предотвратил драку, но его срочно нужно уводить отсюда, пока он окончательно не вляпался в проблемы. Намджун больше Юнги чуть ли не в два раза, но Мину удается перехватить его кулак в воздухе, завести руку за спину и оттащить подальше, несмотря на многочисленные протесты и маты со стороны Намджуна. - Еще спасибо мне потом скажешь, мудила, - шипит Юнги, пробираясь через возбужденных всем происходящим людей к выходу. Он выкидывает переставшее сопротивляться тело, вообще-то, своего друга, во двор, где на контрасте с клубом свежо и тихо. Юнги звонит в круглосуточное такси, и пока машина преодолевает карты дорожных вен, он расталкивает Намджуна, пытаясь допытаться, что его заставило себя так вести. - Я устал, Юнги, я больше не могу…слушать их, - лепечет Намджун и роняет голову на острое плечо. Кого и что именно он устал слушать, Юнги пока не понимает, но с младшим явно творится что-то неладное. Зато Мин точно уверен, кого нужно винить в свалившихся вдруг на него проблемах. Чонгук одним своим появлением будто проклял всю жизнь Юнги. И теперь, думает старший, ничего не остается, как помочь наладить чонгукову жизнь, точнее, как его существование превратить в жизнь. Тогда, может быть, и у Юнги все встанет на свои места? Такси забирает странноватую парочку, когда часы на улице показывают лишь половину первого. Эта ночь, очередная ночь, кажется Юнги такой же длиной, как и дорога до их общежития. Намджун спит, откинув свою буйную голову на спинку сидения, по радио крутит наркотический лаундж, должно быть, какой-нибудь полуночный Марк**. Юнги на телефон приходит сообщение. - Ты же придешь еще раз ко мне, хён? В жилах стынет кровь. Прятаться некуда, сопротивление бесполезно. Ему снова напоминают, что это все не сон, и становится жутко, страшно, мурашки толпами бегут по телу. Как он узнал его номер? Откуда у слепого телефон? Как он набрал сообщение без единой ошибки? Попросил мать? Вряд ли. Этот мальчик невозможен, он не может быть реальным. Завладевать разумом - это уже слишком. Добравшись, наконец, до дома, Юнги тяжело нести самого себя на ватных ногах, не говоря уже о Намджуне, которому идти самому явно проблематично. Охранник на входе косится на них с подозрением, но все же пропускает. Одним словом – студенты, что с них взять. Родные стены немного успокаивают, душ расслабляет, а мерный храп пьяного монстра на кровати совсем не пугает, а наоборот. Юнги сегодня снова не уснуть, и потому он заваривает мятный чай, открывает ноутбук, в наушниках включает лунную сонату на повтор. Светильник только не включает. Всю оставшуюся ночь Юнги проводит в серебряном свете луны и искусственном желтом, от ноутбука. Он ищет книги, статьи, рассказы, - все, что может помочь ему научить слепого играть на фортепиано. С чувством того, что он принял правильное решение, на рассвете нового дня Юнги все-таки засыпает.