Дитя Сатурна.

Мешки, которые обычно бывают только под глазами, доходят уже до лодыжек, и Юнги думает, что это, наверное, слишком. Так жить нельзя. А как нужно тогда? Правильный ответ, как всегда, придет только много позже, когда будет уже не нужен. Как следует жить, поймешь только на смертном одре. Интересно, может Чонгук знает тогда? Юнги думает, очень много думает, и помечает, что надо бы об этом у него спросить. Их следующую встречу и начало полноценных занятий Юнги, согласовав с госпожой Чон, назначил на четверг, послезавтра. Вот и спросит. И еще о многом спросит тоже. Даже Намджун, который потрошит души своими текстами, не знает ответа. У него стальной характер и совершенно простое, человеческое сердце, которое в наглую втаптывают в грязь. На утро после того вечера Намджун лишь поплелся в душ, жалуясь на похмелье и матерясь в душевой кабинке, роняя мыло, а потом не проронил ни слова по поводу. Юнги, так и быть, не стал лезть – боится сделать еще хуже, – а решил подождать, пока тот не расскажет сам. Под лежачий камень вода не течет, что тут сделаешь. Дни будто разделились на "до" и "после". Время теперь тянется медом с ложечки, тогда как раньше оно таяло маслом на раскаленной сковороде. Учиться учить - сложно, это требует усидчивости и терпения, и Юнги терпит, выкуривая, правда, одну за другой. Ему одному не справиться, глаза краснеют от ядовитого света ноутбука и недосыпа, спина кривится за инструментом в попытках сыграть хотя бы легкое произведение вслепую. В среду после пар Юнги, переступая гордость и маленький порожек кабинета, мнется у входа, подбирает слова. Ему сольфеджио никогда не давалось, еще со времен музыкальной школы. На первом курсе его единственная тройка была как раз по сольфеджио, а еще были синяки и злость, потому что именно этот преподаватель избирал довольно жестокие методы обучения. Один кнут и ни кусочка пряника. Несмотря на это, сейчас Юнги благодарен, потому как знает, к нему, ленивому и не усидчивому ученику, только такой подход и нужен. После занятий с профессором Сон, порой дополнительным и до самого закрытия университета, Юнги почувствовал, как стал более собранным, сосредоточенным, будто приводил все мысли в порядок, погружаясь в мир лишь звуков, нот, тактов, тональностей. Этот человек – его последняя надежда, если можно применять такое светлое и теплое слово к пожилому мужчине с седыми волосами, морщинистым и сухим лицом, в строгом черном костюме. Только длинные тонкие пальцы выглядят так, словно годы на них не повлияли, оставили не тронутым главное достояние мастера. У него даже имя – песня, и поговаривали, что он мог бы стать корейским Ван Клиберном*, но посвятил всего себя преподаванию, отдал чуть ли не половину своей жизни этому делу. Юнги благоговеет перед этим человеком, робеет, не решаясь заговорить. - О, Мин Юнги! – профессор Сон удивляется появлению нежданного гостя сквозь ухмылку и облокачивается на спинку стула, отвлекаясь от музыкальных диктантов студентов. – Что, соскучились по мне? - Я хочу посоветоваться с вами... - Как я мечтал услышать от тебя эти слова в первом семестре, но лучше поздно, чем никогда. Что ж, присаживайся, - профессор кивает ему на стул. Юнги перебирает ногами почти на цыпочках, теребит лямку рюкзака и садится напротив. В этом кабинете Мин вдруг вспоминает о том, каким приехал в Сеул. Спустя годы, кажется, ничего не поменялось. На нем все те же стертые на пятке конверсы, навсегда впитавшие в себя пыль дорог Тэгу, тот же потрепанный рюкзак с брелком-скейтбордом, то же чувство, что ты здесь будто занимаешь чье-то место. Юнги до сих пор не уверен, его ли это путь, его ли мечта. - Вы как то упоминали о технике игры вслепую. Я бы хотел ею овладеть. - С чего вдруг такой интерес, Юнги-я? "Мне нужно помочь ему во что бы то ни стало, чтобы помочь самому себе" – держит в голове единственную мысль Юнги, но, конечно, не произносит. - Хочу улучшить свой навык игры, а то уже начал подзабывать кое-что, - напомнив себе об истинной цели своего визита, у Юнги прибавляется уверенности. - Должно быть, мир перевернулся, если Мин Юнги сам приходит заниматься ко мне. Ради такого случая я готов уделить вам время, - усмехается Сон и проходит к купленному на свои деньги (не собственность университета) немецкому пианино, заботливо поднимает крышку. – Прошу вас. И Юнги уже немного жалеет, что сам затеял все это.

~

Намджун всегда точно может угадать, в чем нуждается в данный момент его щюб-друг. То ли потому, что из шести лет знакомства они живут вместе уже третий, то ли это дружба такая, которая завязана на небесах, но именно сегодня, в вечер среды, Намджун приходит домой с пивом и чипсами. Он застает Юнги с блокнотом в руках и огромными наушниками на голове, взгляд сосредоточенный, но пустой, направленный в такую же пустоту подсвеченного городом неба. Мин отбивает ногой ритм и думает о том, что в их комнате совершенно противные шторы – грязно-бежевого цвета, помеченные в некоторых местах жирными пятнами, застиранные. Совсем не такие, нежные и холодные, как в комнате у Чонгука. Надо срочно их снять, а лучше – навестить поскорее самого Чона, проверить, не завяла ли сирень воздушных штор. - По какому случаю пьем? – спрашивает Юнги, снимая наушники и откладывая мысли на дальнюю полочку. - Надо же обмыть твою новую работу, хён. Или…подожди, ты не согласился? Почему у тебя на руках свежие синяки? – Намджун замечает фиолетовые пятнышки на кисти Юнги, выглядывающие из-под джемпера, и больно сжимает его руку, задирая рукав. – Ты снова работал там? - Эй, Намджун, успокойся. Я ходил к профессору Сон, - Юнги освобождает руку и тянется к банке пива. Она резко щелкает, выпуская воздух, и Юнги делает глоток, расслабляется. - Ты? Зачем? – Намджун чуть не промахивается мимо стула от удивления, когда хочет присесть, и разбрызгивает пиво, неуклюже открывая банку. - Потом расскажу….Ты знаешь что-нибудь о том мальчике, Чонгуке? - Совсем немного. Только его имя, что ему 16, и что у него какие-то проблемы. А почему ты спрашиваешь? - Я согласился. Завтра первое занятие, - Юнги откидывается на спинку стула и вытягивает ноги, позволяя телу немного разомлеть. Чувствуется, все же, как синяки тянут к самой земле, болезненно ноют. - Значит, я был прав, и нам есть, за что пить, - они чокаются банками пива и улыбаются друг другу, вспоминая былые времена первого курса. Именно Намджун, понимает сейчас Юнги, научил его одному слову – "равенство". Для него все люди одинаковы, из одного теста слеплены, и нет смысла превозносить себя над другими, выделять, говорить с издевкой: «а вот он отличается от других, не такой». Хотя он сам мог бы многим похвалиться, Намджун не считает нужным этого делать. Всегда найдется тот, кто может быть лучше тебя. Юнги интересно, как бы он отреагировал на чонгуковскую «проблему», но он решает не говорить ему, потому как просто не имеет на это права. О мире Чонгука, о его секрете, должны знать как можно меньше людей. Жизнь этого шестнадцатилетнего подростка – артхаусный фильм, не для широкого просмотра. Хоть это всего лишь донышко второй банки, у Намджуна уже развязывается язык. - Хён, я что-то делаю не так? А…ты же не знаешь. - Чего я не знаю? – мигом Юнги стал серьезным, подобный разговор рано или поздно должен был состояться. - Я продавал свои песни нескольким известным компаниям, хён. И мне платили, понимаешь. Платили за возможность быть услышанным. Меня стоит осуждать за это? – Намджун говорит спокойно так, будто это его не касается, говорит о другом человеке, не о себе. Юнги первый раз видит его таким, сомневающимся, и так открыто желающим поддержки. - Я не могу осуждать тебя, как и все остальные. Так же, как ты не имеешь права осуждать меня. Это твой выбор, и одному тебе нести за него ответственность. Юнги ни в коем случае не осуждает Намджуна. Сколько раз и ему самому хотелось подзаработать таким образом, но останавливало только одно. Юнги какой-то слишком жадный до своих мыслей и музыки, собственник и ревнивец. Он бы не вынес, если бы увидел в кредитах к своей песни не свое имя. Такая намджуновская храбрость даже восхищает Юнги ровно настолько же, насколько остальные проклинают его, утверждая, что он продажная и фальшивая сука. - Раньше у меня не было мечты, но когда одну из моих песен смогли услышать тысячи людей, пусть и под чужим именем, более известным….Когда я получил за нее большой гонорар, и отослал все деньги родителям…Тогда у меня появилась мечта. Я хочу, чтобы мои мысли были услышаны любым из возможных способов, чтобы вызывали у людей счастье или радость, заставляли их чувствовать. Мне это нужно. Юнги понимает его лучше всех на свете и, конечно же, именно он останется с ним рядом, схватит за руку, если тот упадет**. - Пойдем покурим, Намджун-а.

~

Юнги идет навстречу закату – трагически и не спеша. Может показаться, что у него свидание с заходящим солнцем – высокомерной холодной девочкой внутри, которая воротит аккуратный носик от бедного студента. Но это не так. Сегодня четверг, и это значит, что у него встреча совсем не с Солнцем, а с Сатурном, его маленьким земным воплощением. Юнги курит, пробирается вперед сквозь пропущенный через свои же легкие дым – на улице полный штиль. Мимо него, сквозь него, проходит безумное количество людей: тощий клерк, спешащий домой, дама с противно тявкающей карманной собачкой, молодая мама, катящая коляску со спящим младенцем. Такие разные, но такие похожие друг на друга, на Юнги в том числе. Люди. Но вот он идет в дом к существу неземному, неопознанному – это только предстоит ему сделать. Или, лучше вообще оставить его, Чонгука, неразгаданным, иначе он потеряет весь свой шарм, станет уже неинтересным, не таинственным. Юнги решит позже. Этот дом все такой же, с чего бы ему меняться, встречает Юнги вежливо-сухим, как черствый хлеб, голосом дворецкого. Говорит, мол, госпожи сейчас нет, но Чонгук его ожидает. Мин мысленно дает себе подзатыльник: как он раньше не мог заметить всех тех вещей, которых не бывает в обычных домах? Все стены опоясывают поручни, около полки с обувью в холле есть специально отведенное место для складной палочки и поводка для собаки-поводыря, а во всем доме очень мало света. "Неземной" снова вглядывается в раскрытое настежь окно, словно ждет кого-то, высматривает: вдруг этот "кто-то" с минуты на минуту появится на дорожке у дома, посыпанной гравием. Пять минут назад именно Юнги шел по этой дорожке, шаркая подошвой кед. Слышал ли его Чонгук? Не именно ли Юнги он ждет? Чонгук оборачивается ровно в тот момент, когда старший оказывается на пороге его комнаты, обутый в домашние тапочки, любезно ему предоставленные. Осторожно прикрывает дверь, пытается быть вежливым и милым, здороваясь. - Здравствуй, Чонгук-а. Как…твои дела? У него в глазах серо-голубой дым, такой же получался от сигарет Юнги там, на улице. Одет Чонгук в светло-бежевый свободный свитер, сливающийся с бледной кожей, и в черные классические брюки. В комнате все такой же стылый воздух, стены, мебель, сам Чонгук. Да как могут быть у него дела? Юнги сам понимает, что задал глупый вопрос. - Тебе неловко со мной, хён? Не будь как все они. - Кто – "они"? - Мои предыдущие учителя. Я вижу, вообще-то, лучше всех них, а они мне не верят, - Чонгук, будто в доказательство своих слов, поднимается с кровати, и идет до фортепиано без палочки. Шаги его маленькие, но уверенные, он даже не пытается помогать себе руками. Точно знает, каков его путь. - Ну, я готов. А ты, хён? Юнги тут же вспоминает намджуновское "равенство", и злобным голосом в своей голове шепчет: "Что ж, значит не ждать тебе поблажек, Чон Чонгук". Они начинают с разминки, простых гамм. Поначалу Юнги лишь сидит на мягком табурете рядом и проговаривает каждую сыгранную ноту: до, ре, ми…Тут же указывает на ошибки и просит начать сначала. Чонгук не возмущается, все играет и играет, не говоря ни слова, только повторяя названия нот вместе с Юнги. - Давай теперь попробуем арпеджио***, - говорит Юнги, когда становится доволен тем, как у Чонгука получаются гаммы. – Не хочешь немного отдохнуть? И Чонгук, будто перерезает ножом канат, на котором держится над пропастью, отвечает: "Нет". Юнги осторожно подсаживается ближе, чтобы показать для начала самому, как нужно играть. Именно, показать. Он ловко перебирает пальцами, - Чонгук чувствует, как над клавишами поднимается легкий ветерок. - Твоя очередь. Чонгук быстро запоминает звучание нот и расположение клавиш, только все еще не может взять быстрый темп, но это придет со временем, надеется Юнги. - Держи темп, Чонгук-а, не ленись. Я подобрал для тебя небольшую сонатину****, ее даже дети с легкостью играют. Клементи, знаешь такого композитора? – Юнги копается в рюкзаке, пока говорит, и выуживает оттуда, наконец, свою толстую нотную тетрадь еще со времен музыкальной школы. - Нет, хён. Расскажи, - Юнги поражается неутомимому желанию этого мальчика научиться чему-то новому. Если бы в его глазах не было дымной поволоки, в них бы горели огоньки. Юнги приятно осознавать, что именно он зажигает эти невидимые огоньки. - Он был не только композитором и пианистом, но и одним из известных музыкальных педагогов. Нас на первом курсе в основном его этюды заставляли учить, а на его методики до сих ссылаются некоторые преподаватели. Если хочешь, я тебе в следующий раз запишу на диск его произведения, и других композиторов тоже, мои самые любимые. Идет? - Правда, хён? – Чонгук еще больше похож на ребенка, когда чуть ли не шепчет такой наивный вопрос, смотря открыто и совершенно доверчиво. Юнги не совсем уверен, что этому мальчику уже шестнадцать. - Только если сегодня мы с тобой выучим хотя бы две строчки. Юнги играет легкий и приятный мотив, и Чонгук ощущает себя не в этой комнате и в сумерках, а на клубничной ферме летним утром. Он чувствует, как теплый ветер щекочет веки, а солнце напекает макушку. Прикрыв глаза, Чонгук видит рядом с собой Юнги, пусть пока не отчетливо, потому как у него в голове еще слишком мало образов, его отражающих, но зато наслаждается грубоватым и хриплым голосом, пытающимся распевать ноты. Неземной мальчик сначала теряется и совсем не попадает по нужным клавишам. Он так старается, но ничего не получается в очередной раз, и Юнги замечает, как у Чонгука сжаты зубы, по виску течет капелька пота, а руки немного трясутся. Мин решается на кое-что, как ему кажется, безумное. Обожжется ли он об лед этой прозрачной кожи, если прикоснется? Юнги встает за спину своего ученика и робко укрывает своими руками руки Чонгука, зависшие над клавишами. - Доверься мне, - шепчет Юнги ему на ухо. Он обнимает Чонгука, ставя на клавиши обе его руки, и тихонько нажимает чонгуковым пальцем "до" второй октавы. Не спеша, стараясь не испугать и не причинить боль, Юнги перемещает его пальцы по клавишам. Мелодия получается рваная, как и дыхание Мина. Он не думал, что это будет так сложно и…приятно. Руки у Чонгука мягкие, не колются, хоть и холодные. Направлять его, создавать вместе одну мелодию, делиться с ним теплом и знаниями – это позволяет Юнги чувствовать себя по-настоящему особенным, избранным. Раз пять проиграв самое начало, Юнги отпускает его руки, возвращая их обоих в прежний мир. По Чонгуку видно, что у него прибавилось уверенности, и играет он уже смелее, хоть и делает ошибки. Юнги даже за такое малое гордится им и кладет руку на его плечо, ободряя. - Для первого раза очень хорошо, Чонгук-и. На сегодня закончим, чтобы с непривычки не было слишком много, - в этот раз Юнги даже хочется остаться подольше, но он не хочет быть настырным гостем. К тому же, нужно знать меру. - Когда ты придешь в следующий раз? – Чонгук даже выходит в холл, чтобы проводить Юнги. Он пристально наблюдает за тем, как тот зашнуровывает кеды, следит за каждым движением пальцев. Он также не отрывал взгляда, когда Юнги играл. Все еще надеется, что сможет однажды по-настоящему увидеть? - Я могу в эту субботу. Потренируешь еще без меня пару раз, хорошо? - Конечно, хён. Я буду тебя ждать, и диск с записями тоже. Чонгук почти незаметно поднимает уголки губ в улыбке, и Юнги, полагая, что прикосновения для них становятся еще одним необходимым способом общения, кротко пожимает его руку. - Увидимся, Чонгук-а.