Дитя Сатурна.

Горечь заката течет по венам, Мне надоело испытывать страх. Я улетаю отсюда пеплом, Чтобы оказаться в твоих руках.

Степень хаоса возрастает прямо пропорционально силе человеческого терпения. Судьба не посылает то, чего не можешь преодолеть, она умная, хотя и жестокая. Всегда может быть еще хуже, чем есть, но когда ты в эпицентре пламени, конечно, так не кажется. Вокруг Юнги полыхают солнца и планеты, перевернутый вверх тормашками мир выплевывает остатки человеческой плоти, а Юнги просто спит, обнимая подушку, на кровати посреди развороченной комнаты. И утро в полдень было бы совершенно прекрасным, если бы не воспоминания прошлого дня, которые зажглись яркими всполохами сразу же при пробуждении, стоило Юнги увидеть скривившуюся спину сидящего за столом Намджуна. - Намджун? – вопрошает смахивающий с глаз сон Юнги. - О, хён проснулся. Я думал, разбужу тебя гораздо раньше, - улыбается ему Намджун, закладывая страницу книги и откладывая ее на стол. – Сделать кофе? Юнги поднимается на кровати и замечает, что укрыт пледом, а в комнате прибрано и все выглядит почти так, как прежде. Будто не проходил тут ураган, будто не было проблем и не будет. Намджун выглядит также – безразлично, хоть и немного помято. - Как тебя выпустили? Что это вообще было? – игнорирует вопрос о кофе Юнги, а тому ответ и не нужен. Намджун снова включает наполовину заполненный чайник и заливает кофе крутым кипятком. Две ложки темно-шоколадного порошка, ни ложечки стеклянного белого. Юнги вообще не любит сахар и сладкое, только горькое и острое. - Отпустили c утра, как только отделение открыли. Моих отпечатков на пакете не нашли, естественно, - усмехается Нам. – Сказали, что непричастен, но только из города пока запретили выезжать. Неплохой опыт, да? - Ага, будет о чем песни писать. Почему Намджун так спокоен? Он ставит на заляпанный круглыми отпечатками от чашек стол очередную с кофе, звонит однокурснику и предупреждает, что не появится в университете – заболел. Но вот в Юнги злость проснулась раньше него самого. - И что теперь? – задает он вполне логичный вопрос, обжигая пересохшее горло кофе. Спускаться курить пока лень, поэтому все, что Юнги остается, дуть на воздушную пену и вспыхивать изнутри самому. - Туда и к ним я больше не вернусь, - Намджун устраивается удобнее на стуле напротив кровати Юнги. – Это не гордость и не обида, а разочарование. Я перестану уважать себя и все, что я делаю, если останусь и буду делать вид, что ничего не было. Пока забью на универ, отдохну, а потом посмотрим. С каждым сказанным словом становится обидно Юнги. Они вместе собрали этих ребят, писали вместе с ними тексты и музыку, выступали, а теперь все это, кажется, было зря. Преданные своей командой остались только они вдвоем, вернулись на три года назад. Юнги просто ненавидит тратить время впустую, но в отличие от него Намджун это время не тратит, а осмысливает и продумывает у себя в голове бессчётное количество раз, чтобы не ошибиться снова. - Поначалу я тоже злился, Юнги-хён, но теперь я не виню их. Может, ночь за решеткой помогла мне многое понять, - Намджун горько усмехается. – Но это не то, что мне всегда было нужно. - Да ты святой, Ким Намджун. Скоро тебе молиться начнут. - Ну уж нет, мое лицо будет просто отвратительно смотреться на иконах. Не ворчи, хён, - Намджун поднимается со стула, снимает постельное белье со своей кровати, кое-как запихивает его в пакет и буркает, что идет в прачечную. Такой спокойный, рассудительный и равнодушный, что раздражает до зубного скрежета. Тонкие пальцы Мина сами складываются в кулак, оставляя полумесяцы от ногтей на коже ладоней. У него есть пятнадцать минут на то, чтобы умыться, переодеться и уйти, пока Намджун не вернется и не остановит.

~

В их репетеционной, а попросту, обычном месте сборов, переговоров и пьянок? несмотря на будний все еще день шумно и душно. Помещение больше похоже на заброшенный подвал, как раз под стать тем, кто в нем обитает чуть ли не сутками, отлынивая от учебы, работы, прячась от родителей или закона. Крысы, с гордостью называющие себя людьми, рэперы, поэты улиц, считающие себя непризнанными и независимыми талантами. На деле, спеси в них больше, чем таланта. Не во всех, конечно, но настоящие лица многих из них Юнги смог разглядеть только сейчас, отмахиваясь рукой от кальянного дыма и сомнений. Музыка ветра, свисающая над входной дверью, даже звенит яростно, когда здесь появляется Юнги. Он привлекает внимание, стихает музыка и голоса, но ненадолго. По большому счету, всем плевать, что он скажет, ведь они считают себя бесконечно правыми. - Вы подставили своего лидера, - цедит слова Юнги, нагоняя тучи. - Это лидер подставил нас, и тебя, вообще-то, тоже, - отвечает ему кто-то, выходя из тени. - Там, откуда я родом, ломают за такое руки, - Юнги подходит ближе и, хотя он немного ниже своего оппонента, возвышается над ним скалой, с самой вершины ее пускает молнии, попадая по лампочкам, привинченным к потолку. - У тебя не хватит на это сил, ты же подстилка Намджуна. Юнги не сдерживает себя и кулаком смывает ухмылку с лица парня напротив. После предупредительных молний небо разверзается миновской злостью. Накопившаяся боль и обида за все и всех на свете льется через край, но не слезами, а гневной желчью. Кто-то пытается заступиться за противника Мина, но их останавливают – втягиваться в драку один на один не по правилам даже для них. Те, кто пытался их разнять, были остановлены большинством, которому зрелище очень даже нравилось. Юнги одной рукой хватает парня за ворот рубашки, а второй ударяет еще раз и еще, надеясь увидеть в этом искаженном кровоподтеками лице утешение, найти ответ на вопрос: за что? За что они обошлись так с Намджуном, высмеяли его благие намерения? За что его мама теперь одна, ведь ей пришлось столько пережить? За что судьба лишила Чонгука зрения? - Чонгук… - шепчет на хриплом выдохе Юнги, когда падает на колени от удара в живот.

~

После странного звонка Чонгук не находил себе места. Книга была отложена на край стола и с грохотом упала на пол. Распадалось на кусочки и его сердце с каждой последующей минутой в полной тишине. Это хён решил так пошутить? Ему надоело возиться с Чонгуком? А если случилось что-то серьезное? Ответ был только один: абонент временно недоступен. Такое поведение хёна пугало Чонгука намного больше, чем ставшая уже родной темнота перед глазами. Парень мельтешит по комнате, не может сориентироваться в знакомом пространстве и натыкается на углы. Кажется, что его покинуло что-то гораздо большее и важное, чем зрение. А что, если Юнги недоступен не временно, а навсегда? Ответы на вопросы приходят сами собой, когда Чонгук слышит, как кто-то заходит в дом. «Уже почти полночь. Это, должно быть, отец» - думает он и не ошибается. Родители о чем-то громко спорят, даже мамин обыкновенно тихий и робкий голос кажется надрывным и очень уставшим. Чонгук не совсем понимает, о чем идет речь, но отчетливо слышит такое волнующее его имя. Противная догадка о том, что Юнги вел себя так из-за его отца, прилипает к Чонгуку, как жвачка к подошве ботинка. С этим нужно срочно что-то сделать. Чонгук решительно и без страха идет в кабинет отца, беспокойно шаря руками по стенам в поисках опоры. Он переживает лишь за Юнги, потому и нервничает, когда как за себя беспокоиться перестал уже давно. - Почему тебе так не нравится Юнги? – прямо спрашивает Гук, застав отца в кабинете, разбирающим принесенные с работы документы и дела. - Я разве так плохо тебя воспитал, что ты заходишь без стука? - Но ты же тоже не стучишь, когда лезешь ко мне в душу. Господину Чону, мягко говоря, не до разговоров каких-либо вообще. Он стал его заложником, вынужден идти на поводу у собственного сына, и это каждый раз выводит из себя, а особенно то, как Чонгук относится к своей жизни, как разрушает ее до основания и танцует на руинах. Не для этого господин Чон позволил сыну сделать то, о чем он так просил когда-то. - Я хочу, чтобы ты жил нормально, как все твои сверстники. Мать лелеет тебя как нежный цветок, но ты мужчина, Чонгук. Решил все-таки жить, так будь добр. А Юнги утянет тебя на дно, ты же ничего о нем не знаешь! – отец бьет папкой в серой обложке по столу. На ней небольшими буквами написано: «Досье. Мин Юнги», но Чонгук этого не видит. - Мне не нужно знать, кто он и как выглядит. Он единственный относится ко мне, как к обычному человеку, и уважает мой выбор. - Сын, - устало вздыхает господин Чон. - Ты же так хочешь, чтобы к тебе относились на равных? Но заперев себя в этом доме, ты сам доказываешь, что отличаешься от обычных людей. Чонгуку на это нечего ответить.

~

Юнги не любит солнце. Под его лучами видна вся грязь и пороки, бросается в глаза и становится ярче, чем есть на самом деле, запылившаяся гниющая душа. От солнца тяжело спрятаться, одно спасение – тень, поэтому в тени и старается жить Юнги. Но с недавних пор все пошло наперекосяк. Теперь же весна, день становится все длиннее, а солнце беспощаднее, и всем случайным прохожим видно миновское побитое лицо и стертые в кровь коленки в рваных джинсах. А к таким, изувеченным, со стертой кожей, коленкам, Чонгук захочет прикасаться? …Принимая удар в живот, Юнги опустился на колени, раскаиваясь. Он не должен быть здесь в данный момент, не должен мешать руками пыль и кровь, унижаться. Юнги с трудом поднимается, держась одной рукой за живот, а кто-то из толпы даже кричит что-то, мол, задай ему. Но ничего подобного не происходит дальше, потому как Мин просто разворачивается и уходит под общие разочарованные возгласы. Оскорбления летят в сторону, но это уже не имеет никакого значения. Как он теперь сможет смотреть в глаза Чонгуку? И сможет ли вообще, учитывая повышенный интерес его отца к жизни Мина. Вспомнив Чонгука, их вчерашний оборвавшийся разговор, Юнги будто прошибло током. Как он мог так эгоистично вывалить на младшего свои эмоции, а потом раствориться, упиваясь жалость и злостью к самому себе. Теперь, протрезвев, постигается важное. Под солнцем плавится кожа, оголяя страхи и нервные окончания, уязвляя. Ты не всемогущ, Мин Юнги. Нашелся, наконец, человек, который может застать тебя врасплох и лишить свободы, а также последней, совсем недавно приобретенной радости в жизни. Юнги почти полностью уверен, что господи Чон не подпустит его близко к своему сыну, но он должен все-таки попытаться. В первую очередь, чтобы Чонгуку было не так больно. Если Намджун увидит его в таком состоянии, избитого внутри и снаружи, то закончит начатое собственными руками, переломает окончательно за то, что Юнги позволил гневу управлять собой. Но идти, кроме как домой, в общагу, больше некуда, ведь все тело ломит из-за ссадин, а из рассеченной брови струйкой стекает кровь. Словив странные взгляды нескольких пассажиров в метро, Юнги добирается до дома сам не свой, вывороченный и бесконечно уставший. Намджун понимает все с первого взгляда, и, к удивлению хёна, не говорит ничего, кроме: - Прости, тебя это не должно было коснуться. Ну точно, святой. Извиняется сам за миновское сумасбродство. - Тебя, кстати, мать Чонгука искала. Она не могла дозвониться до тебя и позвонила мне, извинялась за мужа, вчерашний допрос… - Намджун не успевает договорить, а Юнги уже сетует на севший еще с вечера телефон, роется по карманам в его поисках. - Мне нужно ей позвонить, - Мин судорожно подключает телефон к проводу, не попадая из-за трясущихся рук в разъем с первого раза. - Так, Рэй Робинсон*, ну-ка сядь, - Намджун пригвождает миниатюрного хёна к стулу. – Сначала нужно обработать твои раны. - Эй, Намджун-а, ты прости конечно, но я тебе подобное не доверяю, - отпирается Юнги, припоминая, как тяжело переносят вещи в их комнате соседство с Богом Разрушений. - Придется, хён, - и Ким как-то зловеще улыбается. - Я похож на него? – спрашивает подлатанный Юнги и снова принимает из рук друга кружку кофе перед тем, как набрать номер госпожи Чон. - Отпусти его уже, хён. Ты не можешь изменить то, кем ты родился, но можешь выбрать того, кем тебе стать. Чем больше ты будешь хвататься за прошлое, чем сильнее оно тебя затянет. - Я не могу избавиться от прошлого. Он все равно призраком стоит за мной, что бы я ни делал. - Призраками могут быть только мертвые. Ты думаешь, он мертв? – каждый раз, когда Юнги заводит подобный разговор, Намджуну не по себе. Быть повязанным с другом тайной – большая ответственность. - Кто знает. Мне должно быть на это плевать, - по большому счету, разговор беспочвенен. Нужно спасать души живых, пока не поздно. Несмотря на раннее после закатное время госпожа Чон берет трубку после первого же гудка, будто ждала звонка. Она бесконечно долго извиняется, ругает мужа за бестактность и признается, что души не чает ни в Юнги, ни в Намджуне. - Не держи на него зла, Юнги-я, это его работа…Ты же не перестанешь из-за этого недоразумения приходить к Чонгуку? Чонгук. Это имя действует на Юнги магнитом. - Как он? - Всю эту ночь не спал – играл на фортепиано. Даже не играл, а просто бил по клавишам как попало, вымещал всю злость на отца, - голос ее скорбный и тихий, она не должна быть услышана Чонгуком. - Передайте ему, что я приду. В самое ближайшее время, - Юнги отвечает сдержанно, но на самом деле порывается хоть сейчас поехать к ним домой. - Юнги-я, как же мне тебя благодарить! – восклицает госпожа Чон и, после еще нескольких любезностей, они прощаются. Юнги, бывший еще вчера совершенно отчаявшимся, сегодня надеется чуть больше на то, что прошлое все-таки исчезнет из его жизни раз и навсегда. Свет в конце тоннеля отдает не желтизной, но голубоватыми проблесками.

~

Считанные секунды до побега, Решеток на окнах больше нет. Одним взглядом морозишь солнца, И я улыбаюсь, смотря на снег.

В назначенный день, через три после той драки и телефонного разговора с госпожой Чон, Юнги придирчиво выбирает свой наряд, хотя раньше не придавал внешнему виду особого значения. «Теперь, - думает он, - я должен производить только хорошее впечатление». Черные узкие джинсы и серая толстовка – стиль явно не классический, но, по крайней мере, не пышет дерзостью. Юнги даже откапывает кожаные ботинки, еще со времен старшей школы (как хорошо, что рост и размер ноги не изменились с того времени), натирает их до блеска. Низкие ботинки и джинсы по щиколотку отрывают участок бледной кожи, - единственный соблазнительный изъян. Почему Юнги всегда приходит к Чонгуку в такой одежде, которая приоткрывает чуть больше, чем позволено, - загадка. Перед тем, как поехать к Чонам, он даже просит у одногруппницы тоналку, чтобы замазать ссадины на лице. Девушка смотрит подозрительно, но косметикой делится, объясняя даже, как лучше нанести средство. Самого Юнги вся это нездоровая зависимость и желание понравиться слепому пугают, но о причинах он не думает, а лишь ведется на чувства, как загипнотизированный. Мысль о том, что Чонгук, может быть, сам не захочет его видеть, не покидает Юнги всю дорогу. Уверенность и сдержанность Мина, тщательно им выдрессированные, пропадают сразу же, как только он видит Чонгука, успев только разуться в прихожей. - Не смей больше так пропадать, хён. Мне было больно, - шепчет Чонгук, придерживая старшего за локоть, перед тем, как отпустить его на кухню пообщаться немного с матерью. Людям, которые могут видеть, не обязательно передавать свою искренность словами, достаточно лишь честного взгляда, но для Чонгука слова – главная валюта. Он всегда правдив, хоть порой и непонятен, но от того и забирается глубже в душу. Госпожа Чон, завидев содранные костяшки пальцев, беспокоится и проявляет заботу, будто Юнги тоже ее сын. Он врет, мол, попросили помочь на старой работе в магазине. И, если женщина ему верит и начинает жалеть, то Чонгук, услышав оправдание, понимает, что это ложь. Чтобы стать таким проницательным и чувствительным, пришлось пожертвовать глазами. Малая плата за такие ценности в системе чонгукова исчисления. Они снова в этой комнате, две потерянные души, обретшие себя в объятиях музыки. Юнги немного больно играть, и Чонгук это понимает, а потому не просит многого. Так даже лучше – в тишине можно научиться слышать дыхание хёна и биение его сердца. Чонгук обещает себе, что когда-нибудь сочинит мелодию, в которой основным мотивом будет ритм его пульса. Мелодия-воплощение жизни одного человека. - Твой отец жив и здоров по крайней мере, Чонгук-а. То, что он давит на тебя, еще не значит, что он не любит или хочет сделать хуже. Он навязывает тебе то, как надо жить, лишь потому, что такой способ считает единственно верным. А будет ли он считаться с твоим мнением - это уже другой вопрос, - Юнги не может смолчать по этому поводу, он хочет научить Чонгука ценить то, что у него есть. - Мое мнение таково - я не хочу ничего менять. Мне не нужна чужая благодать. Мне комфортно и хорошо в той жизни, которую я выбрал для себя сам, - отвечает Чонгук, пытаясь наиграть на фортепиано легкий мотив будущей мелодии. - Тогда, почему ты меня не прогонишь? Я же совсем не вписываюсь в твою жизнь. - Мне нужно с кем-то говорить, иначе я стану и немым. В этом доме я постоянный жилец, в отличие от родителей, которые вечно заняты. Я не хочу терять то, что мне больше всего дорого,- рассудок, но этот процесс станет необратимым, если разговаривать только со стенами. Мне и так кажется, что я останусь призраком этого дома, его сердцем и сосудами, настолько мы стали неотделимы. - Ты говоришь, что сам сделал такой выбор. Грех теперь жаловаться, ведь так? – поддевает Юнги. - Да, поэтому ты и здесь. Чонгук встает из-за фортепиано, бережно опускает крышку – все еще боится прищемить пальчики, как маленький. По его бледному лицу прыгают лучи закатного солнца, и Юнги отмечает, что младшему они безумно идут. Солнце не выставляет напоказ чонгуковы недостатки, а наоборот, подчеркивает достоинства. Нет ничего, что могло бы испортить его чистоту и невинность. - Тебе тоже сделали больно, да, хён? – Гукки садится на кровать рядом с Юнги, смотрит точно глаза в глаза. И это вопрос не только об увечьях, нанесенных в драке. Чонгук видит, чувствует с Юнги связь на уровне нервных окончаний. Их обоих прошили болью потерь и разочарований, и после злополучного апгрейда они стали такими, какие есть сейчас друг перед другом. Чонгук меняется с невообразимой скоростью. Теперь он по-детски уверяет, что после потери зрения у него появился дар лечить людей, прямо как у кошек. Все правильно. Отдавая что-то, всегда получаешь взамен. Сломавшись окончательно под разрушительной непосредственностью Гукки, Юнги кладет голову на его колени, и тот действительно начинает лечить. Чонгук забирается пальцами в волосы на макушке, медленно и тягуче массирует, гладит, путает прядки, но это не страшно. - Какого цвета мои волосы? – мурлычет Юнги, возобновляя их игру в ассоциации. - Они…странные. - Странные? - Как будто мертвые, но от них все еще исходит тепло. Холодное тепло, какой обычно бывает утренняя роса. И как будто веет свежестью, когда я их трогаю, - Чонгук опускает голову и касается губами местечка за ухом. Прикосновения – тоже необходимая валюта в их придуманном мире. - Ты даже прав, Чонгук-а. Мои волосы обесцвечены и покрашены в светло-зеленый, как мята, - чонгуковы губы вызывают толпу мурашек по телу, уводят прочь из головы дурные мысли, единственно оставляя эфемерное нечто по имени Чон Чонгук. Он теперь везде. - А, теперь я понимаю свои ощущения. Ты такой необычный, хён. - Не необычнее тебя, голубоглазый мальчик. И если даже целые миры за окном прямо сейчас рушатся, они могут просидеть так до скончания вечности и даже дольше. - Ну вот, а ты говорил, что мы больше никогда не увидимся. Глупый хён.