Дитя Сатурна.

Мы вместе, пока живем под одним дождем. Вдохни в меня жизнь, я хочу быть тобою ведом.

Чонгук не успел увидеть, что такое любовь, из-за этого не успел и почувствовать. Это были забота, сочувствие, жалость, доброта – все, что угодно, но не любовь. Он знает много умных слов, которых точно не нужно знать его ровесникам, знает медицинские термины, немного древней латыни и даже, что такое смерть, знает, подобно Дугласу Сполдингу*, не понаслышке. Любовь? Нет. Помимо этого чувства Чонгук не имеет представления еще об одном – таком, которое возникает рядом с Юнги. Ему хочется узнавать хёна все больше, слышать его шаги и голос все чаще. Прикасаться к нему, как к драгоценности, беречь и лечить, бесконечно и наивно верить. Хотя, единственный, кого нужно лечить, это сам Чонгук. Ощущать все это неловко и странно, будто выворачиваться наизнанку и переосмысливать всю свою жизнь, что была «до». Не до того, как в ней появился Юнги, до потери зрения. Впервые Чонгуку хочется по-настоящему видеть, и это пугает. Единственный, с кем Чонгук может поговорить об этом (о чем-либо вообще поговорить), это сам Мин Юнги. Но, конечно, не говорит, не спрашивает, только позволяет себе слишком многое. Заслужил ли? Можно ли оправдать его нездоровую привязанность, собственничество. Он сам думает, что не имеет на это никаких прав, но с недавних пор обнимает, когда прощается, будто каждый раз – последний, а они на войне. Юнги сам затронул щекотливую для них обоих тему. За как всегда раскрытым окном разгорался закат, а из чашек дымил ромашковый чай, любезно приготовленный самой госпожой Чон. На Юнги зажили почти все синяки, и сегодня он измотал Чонгука разучиванием превеселой пьески с быстрым темпом. - Ты держишь свое обещание, - говорит Чонгук, поднося чашку к губам, в глазах – дымовая завеса. Юнги мило усмехается, мол, «ты еще не видел меня в ударе, парень», и продолжает: - Погода в последнее время хорошая, не так ли? - Что за светская беседа, хён? - Не все же мне со сцены материть сосунков, которые не умеют читать рэп, - самодовольно отвечает Юнги, чем смешит Гукки. - Меня тоже будешь материть? – заискивает Чонгук. Впервые за последнее время он шутит и ведет себя более расслабленно, просто. - Твой нежный и чувствительный слух не заслуживает этого. Чонгук смущается, становится серьезным. - После того…случая, ты больше не занимаешься рэпом? – от чонгуковой проницательности не скрыться даже Юнги, и старший рассказал, в чем была причина и того вызова в участок, и разбитых коленей и рук. Меньше всего хочется Чонгуку врать. - После того, как ты говоришь, случая, я перестал общаться с теми людьми, но бросать из-за этого дело почти всей своей жизни было бы глупостью, - по атмосфере этот диалог напоминает Юнги типичный разговор двух друзей в баре за кружкой пива, но никак не эту комнату, этого человека напротив себя. – Тебе, наверное, сложно меня понять? - О предательстве или о других эмоциях я знаю только из книг, - Чонгук смолчал о любви, боясь показаться несведущим ребенком. - А друзья? У тебя совсем нет друзей? - Есть один, но зато самый преданный. Чима, ко мне! Не проходит и пары секунд, как в коридоре слышится какой-то шорох, будто по полу рассыпали порванную нить жемчуга. Отодвигая мокрым носом дверь комнаты, белый лабрадор подбегает к Чонгуку. Он тычется мордой в его руки, пытается встать на задние лапы, чтобы облизать шершавым языком лицо. Чонгук улыбается и даже немного смеется, прикрывая глаза. - Чима меня так любит. Пока не появился ты, я иногда называл его хёном. Собака будто не замечает постороннего человека, или же его запах уже стал настолько знакомым. Чима играет с Чонгуком, с радостью дает лапу и разрешает себя гладить. - Только не ревнуй, Юнги-хён, - замечает Чонгук. А что Юнги? Он не ревнует, он счастлив видеть, как на несколько минут лед в глазах младшего растапливается, и от этой парочки веет летом. Юнги представляет, как Чима и Гукки валяются на ярко-зеленой траве, и собака облизывает лицо хозяина, любящая его за просто так, а сам Мин снимает их на свою зеркалку. Чима купается в закате, ловит лапой солнечные блики, и его белоснежная шерсть красится в рыжий.

~

До Чонгука жизнь Юнги была рутинно-бессмысленной. В самом начале так горячо любимый университет и увлечения музыкой со временем стали обыденными заботами, в которых находилось все больше минусов, чем плюсов. Почти к концу обучения, в этом году, он начинал понимать, что лучше бы проводил свою жизнь иначе, тратя на подобные мысли все свободное время. Важнее всего стала ненавистная подработка, от которой ломались не только пальцы, но и душа. Но ничего поделать нельзя – матери нужна его помощь. Главной задачей стало банальное выживание, даже не жизнь. Юнги, борющийся за жизнь один на один с судьбой, встретился с тем, кто однажды чуть не убил самого себя. Какая ирония, что именно из-за денег, бумажек, которые стали важнее всего на свете при данных обстоятельствах, Юнги нашел его, и теперь не может отпустить совсем не по той же самой причине. Но, как это часто бывает, не вовремя и не к месту, случились двадцать процентов алкоголя в крови. Не много, но достаточно, особенно для Юнги, худющего и костлявого, чтобы хорошенько накрыло. Они в клубе вместе с Намджуном, и тот выпил гораздо больше Юнги, поэтому его дикие танцы лицом и телом не остановить. Ураган-Намджун днем снова прилежный староста, талантливый студент, но вечера теперь обретают иные краски. Однажды он даже пытался приготовить обед на общей кухне, но все закончилось сгоревшей сковородкой, огнетушителем и назначением общественных работ на неделю от коменданта. Иногда вечера бывают совсем тихими: Намджун то полностью замыкается в себе, лирике, книгах, или подолгу гуляет, набираясь вдохновения. Но сегодняшний вечер – яркий, с разноцветными мерцающими вспышками и громкой музыкой, бьющей по ушам. Здесь кажется, что тишина может убить. У Юнги кружится голова, тело приятно расслабленно, а в кончиках пальцев покалывает. Он не думает ни об учебе, за которую в кой-то веки пришлось взяться, ни о работе, ни даже о матери или брате. Все, что его интересует сейчас, - это серебряный диско-шар под потолком, на который хочется забраться и улететь через тернии к звездам. Юнги больше волнует выпивка в стакане, чем люди вокруг, он банально устал. Нести ответственность за себя – это сильно, но тянуть из воды утопленника с камнем на шее еще тяжелее. Да, неведомыми образами Чонгук помогает хёну разобраться в себе, но чем больше он разбирает, тем хуже становится. Телефон противно вибрирует в кармане – нет, вроде не кажется. Не галлюцинация, не полегчало. Звонит Чонгук. - Х..хён, где ты? - жалостливо мяучит на том конце провода неопределенное что-то. Узколобый Мин не слышит и не понимает, но через пару секунд до него доходит на уровне инстинктивном. - Где ты? Почему так шумно, хён? Не шути со мной, ответь... Юнги почти не разбирает слов, но голос узнает, ведь не настолько же он пьян. Мин пробирается к выходу, расталкивая похотливое и потное месиво из людей, и, оказавшись на заднем дворе, шумно глотает ночной воздух городских закоулок. - Я здесь, Чонгук-и, здесь, что случилось? Где ты? - У реки, на том месте. Я хочу… - и голос его уносил ветер. – Хочу увидеть тебя. - Я еду.

쏜애플 (THORNAPPLE) – 서울

Однажды Чонгук рассказал хёну о своем любимом месте в Сеуле. Это небольшой сквер около одного из печально-известных мостов, с искусственным прудом, старым, потрескавшимся трехуровневым фонтаном в его центре, и брошенными домиками для уток. Место довольно необычно для Сеула, маленьких джунглей с офисами-небоскребами. Своей заброшенностью и будто отрешенностью от всего города и понравился Чонгуку этот небольшой, но мрачный оазис. Место находится не так далеко от района, где живет семья Чон, поэтому младшеклассник Гукки часто сбегал из школы именно сюда. Он читал или слушал музыку, сидя на белой просторной скамейке, или не делал ничего, просто размышлял под мерное журчание воды в фонтане. Его каменный столб опутывали фиолетовые клематисы, перемежаясь кое-где с листьями плюща, и Чонгук, в душе фантазер и мечтатель, завидовал даже фонтану, ведь тот спрятан ото всех, и его обвивают такие красивые и загадочные растения. Это единственное место, где Чонгуку спокойнее, чем дома. «Что могло побудить его сбегать снова?» - размышляет Юнги, пока такси везет его по назначенному адресу. Он и думать забыл о пьяном Намджуне, которого оставил в клубе один на один с выпивкой и танцполом. Ничего, Намджун большой и сильный, справится сам, ведь не в первый раз. Чонгук тоже большой и сильный, но только в душе, которую уже успели изрядно покромсать. Сейчас в фонтане только старая застоявшаяся вода, его стенки покрылись темно-зеленым налетом, а уток на пруду давно нет, ведь власти города совсем забыли про этот сквер. Чонгук сидит на скамейке, ногтем отколупывая засохшую белую краску. На нем не застегнутое на пуговицы пальто и рубашка, – должно быть, разыгравшийся у реки ветер пробирается под одежду. - Соскучился по свежему воздуху, Чонгук-а? Младший дергается от неожиданного голоса – он был сосредоточен и погружен глубоко в себя. - Страна утренней свежести стала совсем другой, хён, - отзывается Чонгук и даже не смотрит в сторону собеседника. - Говоришь так, будто тебе лет шестьдесят и ты столько повидал в своей жизни. - Может быть и так. Теперь ты должен называть меня хёном, - Чонгук немного улыбается, а у Юнги щемит сердце, будто он нашел котенка на дороге. Видимо, Чонгук содрал слой краски не только со скамейки, а с сердца Юнги, обнажив каждый нерв, подвергну угрозе его мирное существование. - Многое себе позволяешь. Так почему ты пришел сюда? – Юнги откладывает сложенную палку для слепых в сторону и садится рядом с Чонгуком. Не решается прикоснуться к его сложенным на коленях ладоням. - Они собираются сделать мне операцию. Об этом Юнги никогда не говорил с Чонгуком. Не спрашивал, как тот потерял зрение, каково ему стало после этого. Просто принял как данность, обыденность. Это - особенность, но не изъян. Но о чем-то он догадывался из проскальзывающих в диалогах предложений, по голосу и поведению понимал, что в его истории есть недосказанность. - Ты вряд ли сбежал сюда из большой радости, да? – Юнги, кажется, понимает. - Пожалуйста, хён, не дай этому случиться, - Чонгук придвигается ближе и цепляется непослушными от холода пальцами за его плечи. В одиноком свете фонаря Юнги видит две блестящие дорожки слез на щеках Чонгука. - Ты действительно этого так хочешь? - Я давно все обдумал. Очень хочу. Чонгукова решительность пугает, и то, что движет им, скрываемое за дымчато-голубой поволокой глаз, остается так и не разгаданным. Это сложно. Юнги никогда не сможет поставить себя на место Чонгука и сполна прочувствовать то, что чувствует он. - Но как же твой отец? Что я с ним сделаю? - Мне плевать, хён…Просто, пожалуйста, спаси меня. Юнги не знает, что должен, что хочет ответить. Он лишь притягивает его ближе и обнимает, хочет передать как можно больше тепла ему, гладит по голове и дышит в покрывшуюся мурашками шею. - Разве я плачу, хён? Я не чувствую слез, я не могу плакать, - шепчет Чонгук в ворот миновской кожанки. - Не пугайся своих слез. Они – это самое настоящее, что может у тебя быть.

~

Юнги привел младшего домой только к двум часам ночи. Обеспокоенная, заплаканная мать не могла выразить всю свою благодарность, а отец, еще сильнее разозлившийся после того, как увидел Юнги и почувствовал от него запах алкоголя, ушел в свой кабинет, хлопнув дверью. Чонгук не позволил даже матери прикоснуться к себе, и Юнги самому пришлось вести его в комнату и помогать переодеться. Воспользовавшись положением, старший не мог не задержать взгляд на выступающих ключицах и ребрах, прошитых зелеными нитями вен руках и остром адамовом яблоке. Юнги худой, но Чонгук по сравнению с ним болезненно худой, кажется, будто скоро от него совсем ничего не останется. - Пялишься, да? – спрашивает Чонгук, когда надевает ночную рубашку, любезно поданную из шкафа Юнги. - Это в твоих же интересах, иначе как я тебя поймаю, если ты упадешь? - Почему я должен упасть? - Ты очень худой и я не представляю, как тебя не сносит ветром. - Теперь понимаешь, почему я так редко выхожу из дома? Да, конечно, дело только в этом. Во всем виноват ветер. Чонгук ложится на спину и укрывается своим темно-синим одеялом до подбородка, закрывает, наконец, свои ужасно прекрасные глаза. - Останься со мной, хён. Не бросай меня этой ночью. - Твой отец… - Перестань говорить о моем отце. Я живу в этом доме больше, чем кто-либо, поэтому я имею право приглашать, кого захочу. Юнги может оправдать усталостью то, что достает из выдвижного ящика под кроватью футон, и домой совсем не собирается. Чонгук свешивает руку с кровати и переплетает пальцы с пальцами хёна. Они так и засыпают.

~

Юнги просыпается сам по наитию около шести утра. Спал ничтожно мало, но организм к такому уже привык. Он осторожно убирает затекшую руку из крепких объятий пальцев Чонгука, сворачивает футон, надевает куртку. Лучше ему уйти до того, как проснется Чон-старший. Перед уходом он с минуту смотрит на спящего Чонгука, такого обычного и уютного мальчика, исцеляюще красивого парня, коим он является ровно до того момента, как откроет глаза. Так хочется курить, что хочется плакать. Юнги сжимает в руках небольшую пачку кретек, как бережно держат новорожденных детей. В пачке осталась всего одна сигарета, поэтому к ней тем более нужно относиться со всей заботой. Выглядит жалко, но для Юнги это чуть ли не самая большая ценность в данный момент. Юнги достает сигарету, мягко обнимает фильтр губами и поджигает. Пусть ее огонек живет всего минуту, но именно Юнги зажигает ее, дает жизнь, а не оставляет в одиночестве темной пачки. Так же, как он только что оставил Чонгука в одиночестве его удушающего убежища. Юнги Чонгука боится зажигать, они оба не вынесут мученического угасания, что возможно наступит после.