Дитя Сатурна.

Когда все дороги Сеула кутаются в покрывало лепестков вишни, а от рук Юнги уже не пахнет сигаретами (табак заменили леденцы на палочке), Чонгук предлагает сам: - Знаешь, хён, там сегодня не такой сильный ветер… Как хорошо, что есть такой человек, которому ничего не нужно объяснять, все понятно на ментальном уровне. Юнги отправляет обратно в рюкзак нотную тетрадь, которую только что достал, чтобы показать своему ученику новый этюд. К середине мая, благодаря усидчивости Чонгука и стараниям учителя, они продвинулись довольно далеко. Учитывая великую всемирную относительность, Юнги убеждал младшего, что тот должен гордиться собой, а не расстраиваться, что многое еще не получается. Увы, следующим Рэй Чарльзом не стать за такой короткий срок. - От занятий отлыниваем, да? – язвит Юнги, а в глубине душе искренне рад, что Чонгуку захотелось выйти из дома, чтобы погулять, а не сбегать на эмоциях. Это можно считать маленькой победой. - Весной действительно так тяжело учиться, - вздыхает в ответ Гукки и встает из-за стола. Юнги снова помогает ему с одеждой, только теперь одевает. Чонгук просит подать ему белый свитшот из легкой шерсти и прямые черные брюки. Классический выбор, так Юнги и думал. Чону обычно не нравится, что с ним обращаются как с беспомощным или маленьким, но получать помощь такого рода именно от Юнги приятно. Взгляд, который Гукки чувствует на себе, не колется и не жжется, он ощущает умиротворение и спокойствие рядом с хёном, будто тот всегда был частью этого дома, частью его самого. Рос вместе с ним, видел все, что видел Чонгук. Не видел всего того, чего не видел Чонгук. - Там тепло? - Да, но все-таки надень пальто, уже вечер. Их обыденные разговоры такие неправильные. Здесь должны быть тяжеловесные слова, длинные и сложные предложения, глубокие и жестокие мысли. Ничего не происходит, только Юнги набрасывает на плечи младшего черное пальто больше размера на два, как модно. Чонгук не знает, что такое модно, потому что не видел, Юнги не знает, потому что у него тупо нет на это денег. Но вопреки всему им все равно. Для Юнги у Чонгука самое лучшее зрение из всех ныне живущих, для Чонгука хён богаче всех пафосных миллиардеров. Слишком. А чересчур становится, когда старший встает перед младшим на одно колено, чтобы завязать ему шнурки на ботинках. - Хён, я могу сам, - настойчиво говорит Чонгук. - Знаю, что можешь. В детстве мне всегда шнурки завязывал брат, когда мы шли гулять. - Хочешь сделать из меня своего младшего брата? - Хочу быть в семье. И Юнги сразу становится более понятным, живым и настоящим. - Знаешь, мне будет так неловко идти рядом с тобой,- сказал Юнги, поправляя лацкан чонгукова пальто – последний штрих его безупречного внешнего вида. - Ч...что? - обида закралась в душу Чонгука. - Просто ты слишком красивый, и все девушки только на тебя и будут смотреть. Ладно, пойдем, принц, - Юнги, посмеиваясь, похлопал младшего по плечу. Странное качество хёна - быть серьезным и говорить о сложном простыми словами, а через минуту отпускать шутки разного уровня. Чонгук так не умеет, он серьезен всегда. Юнги один раз сказал ему, что если всегда хмуриться, станешь как морщинистый дед. Впрочем, в душе Чон так себя и чувствует. Сеул, такой современный и удобный, заставленный офисами, магазинами, забегаловками, все же хранит в себе память веков. Лучшие хранители - деревья вишни. В каждом парке их множество, и прикоснуться к истории, погулять под изящными сводами деревьев желают многие жители и не только они. Но сегодня понедельник, вечер и все же еще прохладно, поэтому отыскать место поукромнее не составило труда. Юнги вместо собаки-поводыря, и ему почему-то также хочется доверять. Они вдвоем смотрятся странно, не сочетаются, словно столкнувшиеся два параллельных мира и затягивающие друг друга вопреки природе и правилам. Юнги облек свое хрупкое не мужественное тело в свитер-балахон, легкую куртку, черные джинсы и неизменные кеды. Похож на школьника, как и всегда. Чонгук же, наоборот, статный и взрослый, а прямое пальто визуально увеличивает рост. Ему очень идет белый цвет. Только, конечно, если это не саван. Идут не спеша, Гукки смотрит прямо, лишь иногда оборачиваясь на голоса или шелест ветра, а Мин больше смотрит на самого Чонгука, чем на дорогу, хотя на данный момент это его прямая обязанность. Именно сейчас он чувствует наивысшее к себе доверие, что-то большее, чем привязанность. Нежно-розовые лепестки, падающие со скоростью пять сантиметров в секунду, сливаются с небом на закате. У Гукки внутри что-то засело, живое и готовое вырваться наружу. Сердце ли?... Каждый шаг вызывает трепет, пение птиц вперемешку с отдаленными детскими голосами, рука хёна, которую он крепко держит, заставляют чувствовать сверх меры. Главное, не переборщить, чтобы с непривычки не было эмоциональной передозировки. Но они уже переборщили во всем и везде. Как писал Дидро*, осязание дает слепому представление только о выпуклом, но как же тогда слепым понять душу, не имея возможности прикоснуться к ней глазами, отыскать взглядом ее в глубине и цвете зрачков, выражении лица человека, которого хочешь узнать, когда он улыбается, задумывается или грустит. Душа для слепого заключена на кончиках пальцев, но чтобы рассмотреть и понять ее, работает сила абстракции, с помощью которой можно отделить чувства от тела. Создается другой человек, не из плоти и крови, а из сгустка энергии, эмоций, тепла, и такой человек познаётся на уровне ментальном, забирается в поры и подсознание, разговаривает, не произнося ни звука, лишь говоря изнутри. Телепатия. Чонгук верит в то, что душа существует отдельно от тела, и она - средоточие всех заблудших чувств, в том числе, наверное, и любви. Он убежден, что даже непознанные ранее ощущения хранит его душа, их стоит только пробудить. Мин Юнги пробуждает, играет на Чонгуке, как на фортепиано, касаясь кончиками своих пальцев его. - Купить тебе сладкую вату? А шоколад хочешь? Может, кимпаб? - Юнги заботится только так, как умеет, пусть и получается несуразно и неловко. - Хён, ты действительно обращаешься со мной, как с младшим братом. - Я всего лишь хочу порадовать тебя, а ты недоволен, каприза,- картинно обижается Юнги. - Если хочешь порадовать меня, то давай прокатимся на колесе обозрения. Если оно, конечно, еще работает с последнего раза, как я приходил сюда. "Когда видел" - добавляют про себя оба. То ли из-за чонгуковой «особенности», то ли из-за развитой дипломатии хёна, пожилой смотритель пускает их на аттракцион, ведь время позднее и парк скоро закрывается. Железные сваи и перегородки скрипят, когда механизм поднимает только их двоих поближе к небу, и Чонгук говорит: - Сколько времени прошло… Некоторые темы для разговоров лучше не затрагивать. - Хён, я мог видеть отсюда свой дом, школу, больницу. А ты? - Мой дом не увидишь даже отсюда, - отзывается Юнги.

IAMX – Wildest Wind

Они не отнимают рук, так и сидят рядом на потрепанных красных стульях в закрытой кабинке с грязными стеклами. Юнги прикрывает глаза, чтобы понять. Цветная рябь на фоне черноты, мир звуков, чем механизмы скрипят меньше, тем выше они поднимаются, мерное дыхание Чонгука. Но возможно у младшего перед глазами стоит совсем другое. Голубизна зрачков, морская глубина или, может быть, то, что глаза его могли увидеть в самый последний раз? Высота колеса обозрения всего пятьдесят метров, но на самой вершине, когда кабинка совсем замедляет свой ход, оба задерживают дыхание, крепче держась за руки. Нет, не от страха. Они не умерли, но почти дошли до неба, и в такой момент нельзя быть одиноким. Нужно быть необходимым и важным. …Несколько метров вниз, вниз, словно по стрелке часов, но что-то идет не так. Все звуки обрываются высокой нотой резкого тормоза. Кабинку встряхивает, Чонгук невольно наклоняется ближе к хёну и падает в его руки. - Что это было? - шепчет младший в ворот его свитера. - Может, что-то сломалось, - Юнги бережно усаживает Чонгука, и идет поближе к окну, чтобы понять, что случилось. Смотритель, кажущийся отсюда неприметной точкой, размахивает руками, яро показывает все пять пальцев, а потом тычет в воздух только большими. Понятно не многое, но хотя бы кто-то знает, что они здесь, и их вытащат. По правде говоря, не хочется даже, чтобы это кончалось. - Там какие-то неполадки, просят подождать, - объясняет старший, когда садится обратно. - Вот и хорошо, нам все равно некуда спешить. Спешить действительно некуда. До назначенной Чонгуку операции еще целых три недели, за это время он найдет способ, выкарабкается всеми силами, тем более, он верит, хён не бросит его. Но все-таки Юнги нужно многое объяснить. Это нечестно по отношению к нему – просить и пользоваться его эмоциями, умалчивая о своих противоречивых мыслях и истинных поступках. Теперь Чонгук не хочет быть эгоистом. Ему нужно, чтобы хён сам, после всего услышанного, решил, останется ли с ним или уйдет раз и навсегда. - Хён, пока у нас есть время, я хочу рассказать тебе сказку. Я уверен, ты уже давно хочешь ее послушать. Юнги смутно понимает, о чем речь, но не останавливает, лишь поворачивается к Чонгуку лицом и внимательно смотрит на его полуприкрытые глаза и нежные губы. А потом не верит, что эти губы могут произносить такое. Жил на свете один мальчик, который мечтал путешествовать и увидеть целые миры, когда вырастет. Но с самого детства у него очень болели глаза, и мама водила мальчика к врачам, которые задавали ему смешные вопросы и подключали к голове прикольные разноцветные штуковины. Этот мальчик – я. Я не замечал, насколько быстро зрение становится слабее и слабее, и в двенадцать лет моя глаукома начала прогрессировать, процесс был почти необратимым. Меня положили в больницу, чтобы легче было вести наблюдение и планировать лечение. Я в нем очень нуждался и не мог думать больше ни о чем, потому что боль пугала меня даже сильнее, чем слепота. Она стала частью меня. В тот день я ждал своей очереди на МРТ, и ко мне подошла девочка, заинтересованно так смотрела на меня, все думала, как же ей начать со мной разговор. Ей понравились мои очки, понимаешь, хён? В школе никто со мной не хотел дружить именно из-за них, а тут – они привлекли, а не оттолкнули. Так она стала моим ангелом-хранителем. Хансоль, семь лет, врожденный порок сердца. С тех пор мы расставались только на ночь, когда каждый шел в свою палату, разделенные в несколько этажей. Она такая невинная, чистая и совершенно искренняя, я восхищался ее храбростью и оптимизмом, во время своего курса лечения, замученная капельницами, она успокаивала меня и выглядела совершенно невозмутимой, хотя была такой маленькой и хрупкой. С ее появлением в моей жизни я поверил, что все может быть иначе. До нее я видел, как одноклассники в школе издевались над полным мальчиком, обзывая и избивая его. Однажды, случайно наткнувшись на статью в интернете, я ужаснулся многочисленным рассказам беженцев из Северной Кореи. Или новости, в которых показывали истекающего кровью кита на берегу, пойманного браконьерами. В тот момент казалось, что я сам истекаю кровью. Даже в своей семье я видел насилие, когда мама с папой ссорились из-за меня, бизнеса, каких-то там любовниц (я тогда даже таких слов не знал). Но с Хансоль я не чувствовал боли, страха, стыда за этот мир, отвращения. Она любила каждую клеточку этой жизни и каждую секунду. А потом она умерла. Ее смерть была неправильной, неожиданной, случай один к тысячам среди детей с таким же диагнозом. На ее похоронах было всего два человека – я и директор детдома, в котором она росла с рождения. Это стало последней каплей для меня. Знаешь, с большой вероятностью глаукому могли бы вылечить, и я смог бы видеть, нося очки или линзы, но в назначенный день операции я стянул лезвие из процедурной. На глазах у родителей и врачей я порезал себе вены, крича о том, что если они сделают мне операцию, я все равно покончу с собой рано или поздно. Кровью заляпал тогда весь белоснежный, пропахший лекарствами стерильный коридор больницы. Резал я, конечно, не поперек, но это сработало. Всё решили материнские слезы, против них отец не мог ничего сделать или сказать. Меня вернули домой, в ту комнату, и через несколько месяцев я окончательно потерял зрение. Тот день, когда мой зрачок стал полностью таким, какой есть сейчас, был для меня знаковым, определяющим всю мою жизнь. Прикрываясь темнотой бирюзы, я создал свой мир, и живу там вот уже четвертый год. А теперь появился ты, поставил все с ног на голову, и я не знаю, что мне делать, ведь мне хочется увидеть тебя, твои и глаза и улыбку. Хотя бы на минуту. И эта минута станет не только самым счастливым моментом моей жизни, но и последним. Время отмерло. Часовой механизм заведен снова: тик-так, тик-так…Кабинка движется вниз, а секреты продолжают догорать, растворяться в воздухе. - Мне больно от того, насколько сильно я хочу тебя увидеть. Что это, хён? Зачем ты меня поломал? Его глаза наполняются слезами – соленые озера чистейшей скорби. Чонгук вскрыл перед ним свою душу, обнажил то, чего порой даже стыдился. Он выстраивал защитный купол, чтобы огородить себя и свой мир, четыре года, но хён все разрушил, не подозревая, что делает. Чонгук не может втянуть его в свой мир, это слишком эгоистично, не имеет права лишать Юнги всего, чем он живет, ради себя. Выйти из-под купола самому тоже не представляется возможным, все равно, что предать самого себя. …Ответом послужило молчание-извинение, опробованное с губ на вкус поцелуем.