Дитя Сатурна.

Но оказывается, что лишать Юнги уже нечего. Все, ради чего он живет, разваливается. Голова кружится, перед глазами сплошное марево, завеса – то ли дым, то ли слезы. Может, все сразу. Ему хочется подняться, но тело не слушается, оно связано и приковано к земле невидимыми путами, и от этого, бесполезных попыток пошевелиться, еще больнее. По голове будто бьют молотком, методично и выверено, профессионально. От нее идут трещины по всему телу, прошивают нервные окончания и мышцы иглой и ниткой. Юнги заходится кровавым кашлем, моет красной жидкостью бетон, на котором следы от плевков, подошв и прилипших жвачек. Порой даже кровью не смыть то, что написано у тебя на роду. Все решит воля, насколько она крепка, чтобы принять уготованное, признаться, но не дать ему победить. Юнги сильный, и на тот момент он даже не представляет, не думает, что (или кто) движет его волей, телом и духом. Он отирает тыльной стороной ладони кровь с нижней губы, резко поднимается и бросается на противника, блокируя его снизу. Их относит к противоположной стене, рикошетит, и мужчина, высокий, с рельефом внушительных мышц, обрисованным потом и грязью, оказывается на полу, а Мин нависает над ним, в бешенстве сдирает кулаки о его смуглое лицо, квадратный подбородок и острые скулы. Глаза Юнги наливаются кровью, на когда-то мятных волосах серый налет пыли и сажи. Таким Чонгук его никогда не узнает.

~

Время вытекает из рук Чонгука как вода, и остается лишь неделя. Юнги пропадает снова. Это произошло не так, как в первый раз. Тогда причина пропажи была необдуманной и даже случайной, эмоциональной, но сейчас хёна будто вырвали из реальности, и он оставил после себя лишь запах миндального молока, слабую подпись на кончике носа поцелуем и свежесть мяты с волос. Только вчера он был у Чонгука: они даже спорили о том,как сыграть ключевой отрезок произведения, а вечером Юнги сам позвонил ему, чтобы пожелать спокойной ночи. Быть может, таким стало его "прощай?" Для Чонгука это все словно во сне, он зрячий и наблюдает за собой со стороны. Нет, это не он сейчас срывает шторы с окон, переворачивает стулья, стол, опрокидывает стеллаж с книгами, разбивает вазу. Какой-то другой Чонгук. Его главная слабость пробуждает в нем силу, и горничные боятся зайти к нему в комнату или просто попробовать поговорить. Не для привлечения внимания Чонгук сделал то, что сделал, четыре года назад. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое, и со временем он добился своего. Устроил самосуд, ведь какими бы ни были его принципы, без зрения было не по себе, так странно. Чонгук в Зазеркалье. И сейчас зеркала пошли трещинами, падают и разбиваются. Осколки превращаются в слезы и текут по щекам. Чонгук опускается на колени посреди хаоса, чувствует на ладонях кровь, а на щеках соленые дорожки. Щиплет, когда слезы капают на порезы на руках. Сердцу еще хуже. Он просто не может поверить, такое не укладывается в голове: как хён мог переступить через него, заставив съежится до размеров незаметной точки? Чонгук доверяет ему, верит только ему, и потому убеждает себя, что что-то случилось, страдая еще сильнее. Девушка в телефонной трубке приятным вежливым голосом говорит, что этот номер больше не обслуживается. В катоке так и висит не прочитанное сообщение. Два дня – так мало, рано бить тревогу, но для Чонгука, тем более в условиях приближения операции, они тянутся вечностью, значат многое. Не этого ли он всегда хотел? Чтобы о нем забыли, оставили в одиночестве на растерзание тишиной. Пальцы дрожат, не попадают по нужным клавишам, и Чонгука это еще сильнее бесит. Так мог поступить кто угодно, но только не Юнги. Телефон разбивается о стену, и Чонгук разбит тоже. Без хёна он считает себя бесполезным, непризнанным, не осознает даже собственное присутствие в этом мире и где-либо вообще. Даже если вонзить в грудь нож, он не встретит препятствия и прорежет лишь воздух. Они с Юнги, путешествия по волнам музыки, добирались до тайных уголков Вселенных и собственных сознаний, считали звезды, а Луны пели им колыбельные. Хён признавал в нем человека, совершенно обычного, не смеялся над его страхами, понимал желания и не осуждал мыслей. Просто был рядом. А теперь испарился, будто и не было его вовсе. Будто не было их. Юнги обещал показать ему море. Разве те, кто обещают тебе целое море, пропадают просто так? Осколки падшего Зазеркалья попадают в самое сердце. Ничего не бывает просто так.

~

После случившегося разговора, зависшего облаком в воздухе, мысли Юнги встали на распутье. Он, возможно, понимает, почему Чонгук чуть не убил себя, лучше всех. Даже в детстве Мин всегда был один на один с судьбой и черными полосами, которые все быстрее вытесняли белые. Он тоже тогда думал, что лучше лишиться слуха и зрения, чтобы не видеть и не слышать, как ругаются родители, как бьется посуда и хлопают двери, срываясь с петель. Но были моменты искреннего желания не просто отказаться от реальности посредством потери основных органов чувств, а умереть. Особенно, когда отец, приходя пьяный домой, требовал от своей жены исполнения супружеского долга, угрожая ей пистолетом, приставленным к горлу. Юнги слышал тихие всхлипы, удары по щекам и противные влажные шлепки, чтобы "сука стонала громче". Или когда отцовские долги местной банде за сбыт их кокаина левым людям росли, он вымещал злобу на сыновьях и жене, превращая дом в место для пыток. Когда Юнги не хватало сил отбиваться от взрослого мускулистого мужчины, а старший брат пропадал то в школе, то на подработках, он молил о смерти. И смерть пришла, но только не за ним. Они с матерью и братом не смогли опознать расчлененное тело с недостающими сердцем, печенью и глазами, но, увидев знакомую куртку и ботинки, вздохнули с облегчением. Так он выплатил свой долг. Хоть отца и не стало, Юнги не мог узнать нормальной жизни. Отцовская тень преследовала, приходила во снах и говорила, кроваво скалясь: «Ты такой же, как я, Юнги». И потом Мин боялся каждого шороха и звука, но больше всего – самого себя. Но, отходя от воспоминаний, Юнги идет по второй дороге своих рассуждений. Поступок Чонгука не сделал его в глазах хёна слабее, наоборот, он восхищаетcя его самоотверженностью и смелостью, но прав ли был Чон, выбрав именно в этой ситуации легкий путь? Жизнь как синоним страданий. Если мучаешься, ломаешься, меняешься, борешься, значит, - живешь. Смотреть в лицо всему тому, что происходит, как в зеркало, и не закрывать глаза, - этого старался придерживаться Юнги. И Чонгук, который перекраивает его философию своим возможно подростковым "не могу так больше". У каждого человека, наверное, есть предел того, сколько он может вынести. Терпение ведь тоже не бесконечное. Юнги уже проводил Чонгука домой после их прогулки и откровений на колесе обозрения и бредет в общагу, шаркая подошвой. Многое нужно привести в порядок в своей голове, разложить по полочкам бушующие мысли и найти способ помочь Чонгуку. Но не сложилось. Видимо, не в этот раз. На экране телефона родное "мама", несколькими секундами позже ее срывающийся на плач голос: "Ты очень нужен мне, Юнги. Приезжай". После – короткие гудки и переходящие на бег быстрые шаги, Юнги подгоняет плохое предчувствие. Он проносится мимо охранника на первом этаже, спотыкается на лестнице и дрожащими руками открывает дверь в комнату ключом, царапая замочную скважину. Еще есть немного времени, чтобы успеть на последний автобус до Тэгу, поэтому Юнги только переодевается в толстовку с капюшоном, куртку, обувает кеды и чуть не переворачивает тумбочку в поисках паспорта и отложенных как раз на такой случай денег. В голове совсем пусто, а по телу блуждает адреналин и тревога. Ни единого представления о том, что случилось, но зато есть самая главная в жизни Мина цель – не допускать того, чтобы его маме было больно. Это то, ради чего Юнги ценит свою жизнь, и даже на неизбежном смертном одре попросит отсрочки. Каждый новый рассвет – это не всегда неизвестность, но сегодня страшнее вдвойне.

~

Дом воспоминаний. Снаружи совершенно обычный, безобидный, какими всегда кажутся самые опасные места и люди. Там живут все миновские страхи, ненависти и призраки. Даже уехав отсюда, они не покинули его, а возвращаясь, набрасывались с новой силой. Юнги тяжело даже просто находиться здесь, каждая мелочь переносит его в прошлое и каждое произнесенное здесь когда-то слово отзывается болью. Но у матери Юнги и старшего брата выбора больше не было, как остаться в этом доме, и пытаться покинуть его как можно скорее. Юнги ожидал увидеть здесь все, что угодно: кровь, разбитую посуду, сорванные занавески, дырки в стенах от пуль. Готовил себя к худшему, но услышанное от матери в седьмом часу утра на кухне за чашкой холодного чая не укладывалось в голове. Как оказалось, смерть отца не покрыла полностью его долг. При жизни он перешел дорогу не одному авторитетному человеку, а благодаря таланту к различным махинациям и мошенничеству, выступал в качестве дилера, забирал деньги и пропадал, поминай как звали. Теперь в этой долговой яме оказалась вся его семья, даже после смерти он заставляет страдать их от своей руки, распоряжается судьбами из самого ада. Важные люди "навещали" мать Юнги несколько раз, угрожали и всячески запугивали тем, что они сама может отправиться вслед за мужем, разрезанная на куски и с недостающими органами. Женщину охватывал ледяной ужас каждый раз, когда она видела припаркованный у дома тонированный джип – слежка – и в голове была только одна мысль о том, что лучше уж она сама расплатиться любыми способами, чем возложит это на сыновей. В масштабах глобальных сумма не была такой большой, но для нее - невиданная ранее. Каждый день на двух работах и дополнительные смены в выходные не могли принести нужный доход в кратчайшие сроки. А время бежало неумолимо и, казалось, что остановилось совсем, когда к горлу женщины приставили нож и отчетливо прошептали: "У тебя осталась неделя". Тогда-то, она, обессиленная, позвонила Юнги. Сначала, чтобы просто услышать голос, но потом отчаяние и усталость взяли вверх, как она ни пыталась скрыть происходящее. К тому же Юнги бы рано или поздно (нет-нет, еще не поздно) сам догадался обо всем, потому что очень хорошо знает маму и слишком ее любит. Стоически выслушав краткий рассказ матери, которая цедила слова через подступающие слезы, Юнги корит себя за то, что не почувствовал неладное раньше, что пересылал, как ему кажется, недостаточно денег, что проводил все больше времени с Чонгуком, забывая позвонить маме...Наш маленький Гуки. Он либо тянет Юнги в пропасть, либо позволяет вознестись к небесам. Злость на отца за испорченную жизнь притупляется, кажется бессмысленной. У него попросту уже нет возможности и времени тратить силы на прошлое,когда прямо перед ним рушится настоящее. Не важно, почему это случилось, важно другое - раз и навсегда избавить маму от страданий, коих она никогда не заслуживала. В экстренной ситуации мозг, как правило, соображает быстрее, подгоняемый опасностью, поэтому решение приходит само собой. Юнги возвращается в эти затхлые переулки, пропахшие мочой и гнилью, заброшенные гаражи и подвальные помещения. По городским артериям Тэгу мигом проносится слух, что вернулся тот самый Тайлер Дёрден*, демон и анархия в хрупком теле обычного парня. Первый раз Юнги принял участие в уличном бою в 15 лет, когда сначала подрался с отцом в пылу очередной ссоры, но был выброшен на улицу, "чтобы подумал над своим поведением, сопляк". Тогда Юнги переполняла ярость от тупого бессилия, синяки и царапины саднили, еще больше напоминая лишний раз о том, что он не может остановить своего отца. Площадка уличной схватки нашлась случайно, так удачно подвернулась на пути взвинченного Юнги. Он не влился ни в толпу зрителей, ни соперников, дрался самозабвенно и получал кайф от того, что бьют его самого, и можно дать сдачи посильнее, не боясь, что после этого отец просто взбесится и изобьет мать до полусмерти. На улице некого защищать, кроме себя, нечего больше терять, здесь широкое пространство для маневров и обманных ходов, можно расставлять противнику ловушки. Юнги, в силу своих возможностей и телосложения, не мог забить до смерти, но зато раскрашивал лица и тела в ярко-красный очень искусно, хитро, взглядом маньяка впиваясь в изуродованного противника. Выходя на бой, он поддавался лишь инстинктам, утоляя жажду монстра, что сидел внутри. Вместо множества разных, он всегда разбивал лишь одно лицо – лицо своего отца, но только потом понимал, что смотрелся все это время в зеркало. Со смертью отца монстр внутри затаился, довольный принесенной, наконец, жертвой, и Юнги уже мог полностью посвящать себя музыке, подработкам и итоговым экзаменам в школе, несмотря даже на то, что ремесло приносило хороший доход. Возвращение туда – мера вынужденная и необходимая прежде всего самому Юнги. Он передержал все в себе, переварил многое и теперь ему нужно облегчить свой разум и тело, отключиться, забыть о матери, брате и Чонгуке, чтобы монстр не смог добраться до них. Он все еще сидит в теле Юнги. Все-таки Мин – сын своего отца, и это написано у него с внутренней стороны ребер. Только выжечь.

~

Тонка палочка отстукивает по асфальту ритм сюиты ре минор Рахманинова – Чонгук спешит, ведь ему необходимо знать, что происходит. Почему его бросили и ничего не сказали. Таксист всю дорогу косится на нервного пассажира, получает раздражительное "нет" на просьбу помочь довести от машины до здания. Чонгук приехал к общежитию Мина особо не надеясь на то, что застанет его здесь. Обмануть слепого, если что, не составит особо труда. Завязывая нервы в тугой узел, Чонгук спрашивает у мужчины на вахте про Юнги, и узнает, что его пропуск не активировался уже четыре дня. Когда попытки получить еще какую-либо информацию заканчиваются, Гуки пятится к выходу. Шумит в ушах и голова кружится, нет-нет, с ним не могли так обойтись. Накатившую пелену отчаяния срывает Намджун, который спокойно возвращается после пар домой переодеться и принять душ, даже не удивленный тому, что Чонгук здесь. Правда, он все же думал, что младший продержится дольше. Но Намджун не знает многого, например, про операцию. - Господин Ли, пропустите его пожалуйста со мной, я обещал помочь ему с одной контрольной, - Намджун вежливо улыбается, и, имея еще не подпорченную в глазах этого охранника репутацию, их пропускают. - Что с ним? – осторожно шепчет Чонгук, стоя на пороге комнаты своего хёна.