Дитя Сатурна.

Заходить в комнату Чонгук еле решается, он чувствует, что переступает порог святыни, дома Юнги, в котором он на протяжении нескольких лет хранил свои эмоции, воспоминания, мечты и мысли. К этому всему можно было бы прикоснуться. Чонгуку очень хочется увидеть стол, за которым хён пишет песни и учится; смахнуть пальцами пыль с крышки его ноутбука; пройтись взглядом по корешкам книг на полке; быть может, споткнуться об разбросанную впопыхах обувь; ненадолго заглянуть в шкаф с его одеждой и, конечно, чувствуя себя преступником или тяжело больным, уткнуться носом в ворот одной из его рубашек. Но он только мнется у входа, сжимая в руках палочку, даже не снимает свои ботинки. Находиться здесь для него волнительно, тем более когда сам хозяин всех этих вещей пропадает неизвестно где. - Может, будешь чай, кофе? – предлагает смущенно Намджун. Раньше он не был в подобных ситуациях, не доводилось еще ему говорить со слепым, а потому и не знает, как нужно себя вести, с чего будет правильней начать разговор. - Нет, спасибо. Сухая пауза. Оба знают, что связаны сейчас одной проблемой, одним человеком. - Я, как и ты не знаю, что с ним и где он, Чонгук-а, - Намджун подходит ближе к младшему, надеясь таким образом вызвать доверие. - Такого, как я, нельзя привязывать к себе, а потом исчезать, - ему больно и так по-детски обидно. Чонгуку ничего не хочется понимать, он устал. - Ты не один на этом свете. Ни с кем из нас нельзя поступать так, но я уверен, что у хёна есть причины. Нам остается лишь ждать. - Но у меня нет больше времени, чтобы ждать. Намджун не решается бросаться в утешения – они тут не уместны. Он ведь и сам не знает, что делать. Без Юнги, соседа и друга, дела не идут, жизнь не ладится, и вещи из неуклюжих рук Намджуна падают еще чаще. Не одному Чонгуку не хватает хёна. Как-то так получилось, что этот иногда ворчливый, держащий все в себе, упертый, сам себе на уме человек оказывает влияние на жизни вот уже нескольких людей. Так всегда с теми, кто незаметен и не привлекает внимание, но на них держится мир, они поддерживают гармонию с теми, кто постоянно в движении и распаляет себя любимого направо и налево, на радость и выгоду другим. А может, такой эффект лишь от того, что для этих людей он попросту стал особенным, только и всего? Родной. - Я могу помочь тебе, Чонгук-а? - Нет…только, если он вдруг появится, скажи мне, - Чонгук называет номер своего телефона искусственным голосом, похожим на тот, который озвучивает каждую клавишу на его смартфоне. - Ты справишься. Он бы не поступал так, если бы не уверен в тебе и твоей силе, - Намджун хочет сделать для него хоть что-нибудь. - Без него моя сила и ломаного гроша не стоит. Чонгук больше не может находиться в этом месте, где так много Юнги и в то же время где нет его совсем. Тонкая палочка шуршит по полу и предупреждает хозяина сначала о порожке, потом об обуви в коридоре. Чонгук обходит все препятствия, и идти ему тяжело вовсе не от того, что он слепой. На душе одна мерзость, сердце будто окунули в грязи, и из-за своего веса она тянет его из стороны в сторону и вниз. Голова пустая – от того, может быть, и болит. Сейчас он попросту напуган. Нет, не шумом большого города (звук тормозного пути машины, чуть не сбившей пешехода, плачь ребенка, ругань двух мужчин, музыка из кофейни неподалеку, - посреди хаоса почти не слышно, как палочка стучит по асфальту), а тем, что не может решить, что ему делать, кем быть и с кем. Теперь не выйдешь на одной спонтанности, как четыре года назад, теперь Чонгук много думает, анализирует каждый свой шаг в прямом и переносном смысле. Это ли та жизнь, о которой он всегда мечтал? Задумавшись о мечтах, Чонгук остановился посреди улицы. Об него спотыкались и толкали, чуть не выбили из рук палочку, но это все не страшно по сравнению с тем, что Гуки даже не знает, о чем ему вообще мечтать.

~

Тот, кто может помочь мечтам родиться и поддержать на пути к их осуществлению, промывает и обрабатывает спиртом полученные раны. Он полуобнажен, и со скорбью в глазах смотрит в зеркало на свое избитое тело. Раньше Юнги рисовал космос в своей голове, теперь космос у него на животе и ребрах, царапин и полопавшихся капилляров не сосчитать, в местах, где кожа содрана до мяса, все еще щиплет от антисептика. Это детский лепет, а не травмы, - Юнги повезло, и в прошедших боях ему ничего не сломали, так, после последнего лишь вывихнута правая кисть, и то по своему упущению. Все хорошо. Теперь уже точно это был последний бой. - Но не зарекайся, Мин Юнги, - говорит он не своим голосом, тыча пальцем в отражение в зеркале. Все начиналось с безобидного: "последний раз я прогуливаю школу", а заканчивается теперь вот так. Ничего последнего в жизни Юнги еще не было. Он обещает себе, держится, а потом все возвращается на круги своя. Ни злости, ни разочарования в себе, просто…так нужно. Он такой. - И ты тоже такой, Чонгук. Юнги распахнул глаза, словно все эти дни спал, видел ужасные сны, а теперь проснулся. И будто не он ночами дрался, зарабатывая деньги, не он вчера выплатил остаток долга. Он все это время помнил о Чонгуке, но держал его образ будто запертым в клетке, представлял фантазией, которой с ним никогда не происходило. Юнги не хотел тешить себя надеждой, что они могут встретиться снова, потому как каждый его выход на ринг мог действительно оказаться последним, хотел этого Мин или нет. Но все закончилось, и, осознавая это, Юнги стал искать телефон, передвигаясь с кряхтением и шипением от полученных синяков. После тысячной проверки рюкзака и осмотра комнаты он вспомнил, что телефон потерял одной из рабочих ночей, или, быть может, его просто вытащили из кармана толстовки. Важно успеть. Он не может знать, на что решился Чонгук, не может даже представить, насколько тот скучает по своему хёну и как без него пропадает. Также быстро и без раздумий, как Юнги приехал в Тэгу, сейчас он собирается обратно в Сеул. Та же дорожка к дому, тот же закат, но только уже на час позднее. Юнги не стал заезжать домой или покупать хотя бы дешевый телефон, чтобы связаться с тем же Чонгуком или Намджуном. Сразу с вокзала он едет к семье Чон, точнее, к самому младшему из них. Торопится, потому что очень соскучился, и хочет сказать, наконец, что все кончилось, у него получилось, и теперь он может отдаться Чонгуку без остатка. Справился Юнги, справится и Гуки. Волнение и трепет разливаются по телу и заживляют ссадины, забирают усталость после дороги. Что-то поменялось в Юнги, это не уловить, словно соленый вкус моря в дуновении ветра на песчаном берегу. Голоса в голове, приглушенные, но все еще не утихающие, противоречивые, подпевают песне в старом добром плеере, последние ее секунды доигрывают на низком заряде батареи. Он просто бедный парень, ему не нужно сострадание.* Бедный парень, чуть поодаль от входа в дом, докуривает свою явно не последнюю сигарету, и видит силуэт Чонгука в обрамлении легких штор. Ничего не поменялось. Он все так же красив и далек, словно стоит сейчас не на втором этаже в своей комнате, а намного, намного дальше и выше. Чонгук должен быть выше всего этого. На секунду Юнги кажется, что Гуки его заметил и смотрит теперь не на горы вдалеке, а прямо на него. Нет, вряд ли он смог бы почувствовать его, даже не услышав, но кто знает, на что еще способен этот мальчик с другой планеты. Родителей, к счастью, нет, и в доме его встречает прислуга, которая старательно не обращает внимания на в очередной раз избитого учителя, но настораживается и не уходит далеко от комнаты Чона-младшего, когда провожает гостя до двери. Чонгук не оборачивается, но вздрагивает, когда дверь открывается и впускает того, кто незаменим и важен. Юнги молчит и поджимает пальцы на ногах в домашних тапочках. Имеет ли он право заговорить первым? Не может он держать себя в руках больше. Юнги подходит к нему со спины, робко, ведь боится, что младший может выпорхнуть к окно, как бабочка. Мин кладет руки ему на плечи и рвано дышит в затылок. На кончике языка слова рвутся быть высказанными, но заплетаются в узелочки, потому что кажутся бессмысленными.

로이킴 (Roy Kim) – 파도 And you, whom I believed I have forgotten, Became the wind and came back to me

- Прости. Прости за то, что мы встретились однажды. - За это не прощу, потому что в этом есть и моя вина. Я сам себе начал рыть могилу, потерявшись в твоем голосе и запахе. Юнги не ожидал получить хоть какой-нибудь реакции, но тут Гуки поворачивается к нему лицом и, черт возьми, Юнги мечтал тонуть в этих глазах снова. - Почему это всегда был я, тем, кому ты доверился? - Мы похожи, хён. Где заканчиваешься ты, начинаюсь я. У тебя - горячее сердце, а у меня карие глаза скрыты под слоями льда. Мы оба выстроили себе защитные стены, которые сами друг другу же и разрушили. - Как ты, Чонгук? Мне пришлось уехать, и я не мог выходить на связь, - Юнги хочет рассказать больше, позволить себе обнять и позаботиться, но не хочет обременять младшего еще и собой. Вдруг он больше не видит никакого смысла в этой их похожести и не собирается иметь дело с тем, кто врывается к нему в жизнь, привязывая, а потом пропадает. - Я в порядке, правда. Мы не можем тратить время, которого у нас и так мало, на пустые обиды. И мало его, между прочим, из-за тебя. Неправда, и Юнги это понимает по трясущимся рукам и притворной легкой улыбке, которая якобы может убедить в том, что все хорошо. Внутри Чонгука сейчас столько всего, что это разрывает его изнутри, и злость на хёна сделает еще хуже. Ошибается Мин, если полагает, что Чонгук злится. Да, ему было больно и обидно, но эти чувства забылись, как только в этой комнате снова появился Юнги. Все встало на свои места, планеты выстроились в ряд. Он все же вернулся, он рядом с ним, так какая разница, где был до этого? Но так Чонгук думает только до тех пор, пока не чувствует под подушечками пальцев царапины и корочки свернувшейся крови, когда дотрагивается до лица и рук Юнги. - Что случилось, хён? Кто это сделал с тобой? Зачем… - старший притягивает к себе Гуки за шею и обнимает, крепко-крепко, дышит Чонгуком, читай – свежестью после дождя и хвойным лесом. - Я сделал. Я убил Мин Юнги**. - Что? – Чонгук поднимает голову с плеча хёна и смотрит на него будто совсем прозрачными зрачками, океанскими, а в уголках его глаз собрались слезы. - Помнишь, я рассказывал тебе о своем отце? Он не до конца выплатил долг, и мне пришлось сделать это за него, зарабатывая тем, что дрался в подворотнях за деньги. Я благодарен тому, что это случилось, другими способами мне бы не удалось понять, что я – не мой отец. Мое главное от него отличие в том, что я честен с собой и со своей семьей, я всегда старался ради них, как бы мне это не давалось, чем бы ни пришлось пожертвовать. Я выбил из себя прошлое, связанное с ним, чтобы оставить место для настоящего. Для тебя. - Ты жесток к себе. Но если тебе так легче, то я не могу сказать ничего против. Только…я переживал, хён, - Чонгук целует в каждый шрамик и царапинку на лице, его холодные губы – обезболивающее, от которого становится даже тепло. Юнги, наверное, впервые так тепло в этой комнате. – Мне бесполезно просить, чтобы ты больше не исчезал? - Об этом тебе не нужно просить. Это сложно, но…поверь. - Верю. Юнги сжимает дрожащего младшего в своих руках и целует, осторожно передавая то, что, возможно, недосказал. Специально ли, случайно, но никто из них не заговорил о наболевшем и важном. Может быть, потому, что поменялись приоритеты, и важным стало другое, или потому что никто не хотел портить момент единения, принятия и смирения с тем, что они оба совсем неидеальны, но как раз из-за этого так прекрасны. Этой ночью они спят в одной кровати, которая Юнги сначала показалась похожей на гроб. …И умерли они в один день. Старший заснул сразу же после поцелуя на ночь, не желая переодеваться в предоставленную Чонгуком одежду для сна и идти в душ, объясняя все это чертовской усталостью. Но вот младший не спал и не замечал минуты, потому как через пелену на глазах и темноту комнаты пытался все же увидеть, как спит хён. Поджимает ли он во сне ноги, подкладывает ли ладонь под щеку, хмурится или улыбается в зависимости от того, что ему сейчас снится. Как хорошо, - думает Чонгук, что совсем скоро он перестанет представлять и сможет увидеть это и многое другое на самом деле. Операция уже завтра.