Льющий воду

Тахир так умело запутывал следы, что уже через несколько дней Авраамий перестал даже гадать о том, где они едут. Леса, болота и поля — всё слилось в единую бесконечную дорогу. Они действительно не отдыхали: ели на ходу, не слезая с коня. Спал Авраамий тоже в седле, а Тахир, похоже, не спал вовсе, и это с каждым днём пугало всё больше. Он менял коней, платя за каждого полновесным золотом, сажал Авраамия в седло и двигался дальше, нигде не задерживаясь больше, чем на час. Татарин обращался с Авраамием хорошо, не бил его и не связывал, но разве может живой человек столько провести в седле без сна? Может, это бес в облике человека? Может, Авраамий попал из огня в полымя? Всё то время, что Авраамий не спал, он молился — стиснув в руке серебряный крестик, путая слова, но искренне, от всей души надеясь, что Господь и Богородица не покинут его в трудную минуту и уберегут от зла — под чьей бы личиной оно ни скрывалось. Тем временем местность вокруг изменилась. Болота и леса сменились степью, и наконец, через две недели после начала путешествия, они вышли на берег широкой, полноводной реки. — Дунай, — с радостью произнёс Тахир. — Вдоль него мы доберёмся совсем близко, а там перевалить через горы — и Греция! В тот вечер устроили первый полноценный отдых. Авраамий заметил, что Тахир выглядит плохо — серая кожа, красные глаза, осунувшееся лицо; тот понял, о чём он думает. — Я учился долго не спать, но я тоже больше не могу. В последние дни я урывал немного сна на ходу, но мне пора выспаться. Мы как раз оторвались достаточно далеко. — Кто ты такой? — прямо спросил Авраамий, придвигаясь к костру и протягивая к огню озябшие руки. Тахир сморщил короткий нос. — Я уже говорил, я Ворон. Святой. Я знаю, что в вашем языке это слово значит слугу вашего бога, — Авраамий подивился про себя обознанности татарина, но промолчал, — но есть и другие Святые. Мы защищаем другого бога… богиню. Авраамий засмеялся. Этот татарин глупости какие-то говорил. Ведь всем известно, что Господь один. Последний слуга это знает, а этот татарин княжьему сыну сказки рассказывает! — Ой, дурак ты, русич, — вздохнул Тахир. — Ты мне лучше сам скажи, у тебя, кроме того случая в соборе, ещё что-то странное когда-нибудь случалось? Сны может вещие? Вещие сны? Глядя в огонь, запинаясь и ежесекундно путаясь в греческих словах, Авраамий рассказал ему про свой сон. Тот самый, с рекой. Умолчал только о мыслях, посещавших его в то страшное утро в соборе: ни к чему было татарину об этом знать. — Дурак ты, — повторил Тахир, когда он закончил говорить. — В этом сне к тебе судьба твоя стучится, а ты её не пускаешь. Вцепился в свой крестик, хотя судьба — вот она! Протяни к ней руку, русич! — Господь не признает вещих снов, — буркнул он. В третий раз называть его дураком Тахир не стал. Он улёгся у костра, подмостив под голову мешок с припасами. — Ты когда родился, русич? — Я? — удивился этому вопросу Авраамий. — В конце зимы. Он не знал, как лютый будет по-гречески, но Тахира, похоже, и такой ответ устроил. — Одиннадцатый, — пробормотал он скорее себе, чем ему. — Или последний, но одиннадцатый — вернее... Ложись спать, русич. И досмотри свой сон: может, он даст тебе ответы, которые ты ищешь. Авраамий покачал головой, стиснув в руке крестик. Он и так знал свою судьбу. Его судьба была — сгореть вместе со всеми в том соборе, а то, что он остался жив, уже делало все на свете вещие сны глупостью. Если Господь пожелает, он и так приведёт его к судьбе, и для этого не надо полагаться на ворожбу. Он хотел сказать это всё Тахиру, но обнаружил, что татарин крепко спит. Дунай неспешно катил свои воды. Они ехали на коне вдоль русла, и Авраамий уже устал удивляться новым землям и людям на них. Тахир больше не пытался рассказывать ему о других поганских богах, кроме Господа, зато много говорил о Святилище. По нему выходило, что Святилище — это как войско отца, только ещё сильнее. Если в княжеском войске любой солдат мог справиться с двумя-тремя, выпить бочонок мёда и всадить стрелу воробью в глаз, то Святые могли всё это и даже больше. Первоначально слушавший равнодушно — ему всё равно было, куда ехать, лишь бы подальше от монгол, — Авраамий постепенно начал проникаться любопытством. Но вот постоянные напоминания Тахира о его сне ему не нравились. Он уже успел пожалеть, что рассказал татарину, и каждый раз теперь отвечал каверзными вопросами, стоило тому опять заикнуться об этом. — Но если ты Святой, — спросил однажды, — то что ты делал в монгольском войске? Тахир вздохнул. — Ты не поймёшь. — Я княжич! — обиделся Авраамий. Тахир снова вздохнул, словно раздумывая, надо ли отвечать. — Я искал признаки божественного вмешательства, — наконец неохотно отозвался он. Авраамий захлопал глазами. — Это как? — То, что монгольская армия творит на землях русичей, пугает всех. Его Святейшество думает, что за могуществом Чингиза и Угэдэя может стоять кто-то из богов войны. Меня отправили шпионить в монгольскую армию, потому что я татарин, но я так ничего и не нашёл. Не считая Золота. — Но ведь нет никаких богов войны, — упрямо произнёс Авраамий, касаясь крестика на груди. — Это всё темнота и язычество! — Ты свой сон так и не собираешься досмотреть? — ласково спросил Тахир, и Авраамий затих. Скоро, когда весна окончательно пришла на землю, они остановились на ночлег перед трудным переходом через горы. Позади оставались несколько недель путешествия, ужасы монгольского плена и разрушенный Владимир. Впереди лежала Греция, и Авраамий не уверен был, что готов к тому, что ждало его. За последние месяцы он повзрослел, казалось, на несколько лет: все детские мечты и надежды остались в прошлом, выковав у доброго ребёнка скрытный, недоверчивый и жёсткий характер. Если бы Авраамию рассказали, что с этими чертами он проживёт до самой смерти, он бы, пожалуй, постарался измениться, но пока он не видел в них ничего страшного. Он доверял Тахиру, потому что Тахир был добр к нему. Но с чего ему было доверять всем тем, кто засел в этом Святилище? Татарин заметил его настроение. — Всем страшно, — сказал он, заводя коня попить в узкий ручеёк, на берегу которого они и спешились. — Мне было ещё страшнее, а я был старше тебя. — Откуда ты знаешь, насколько я боюсь? — усмехнулся Авраамий. — У тебя на лице написано. Не бойся. В Святилище все находят своё место — найдёшь своё место и ты. А учитывая Космо, что я ощущаю в тебе — когда-нибудь ты и меня поведёшь в бой. Авраамий покачал головой и попросил Господа об удаче. Всё самое страшное, что могло с ним случиться, уже произошло — так чего было бояться? В тот вечер почти не разговаривали. Авраамий рано лёг спать, но долго не мог заснуть, пытаясь представить это неведомое Святилище. Тахир уже похрапывал с другой стороны костра, когда он, наконец, провалился в неглубокий, тревожный сон. И тут же оказался в реке. Ледяная вода вцепилась в тело, скручивая его судорогами. Намокшая одежда потянула ко дну: Авраамий наглотался воды и вынырнул, отплёвываясь. За всё время путешествия эта проклятая река не снилась ему ни разу; почему именно сейчас?! Волны сносили его прочь, всё дальше и дальше от истока. Авраамий стиснул зубы и поплыл, колотя руками и ногами по воде. Может, если он достигнет цели, это наконец-то закончится. Глупый Тахир с его рассказами о судьбе, конечно, неправ, но и собственные страхи надо преодолевать. А то захлебнёшься в них и пойдёшь ко дну. Он плыл, стискивая зубы и борясь с холодом, усталостью и желанием сложить руки и утонуть. Плыл, перебарывая течение. Река текла, реке не было никакого дела до бьющегося в её волнах мальчишки. Авраамий плыл, преодолевая изгибы, чувствуя — вот-вот, ещё немного, и он доберётся, он увидит!.. И как раз в тот момент, когда судорогой свело левое плечо, когда он захлебнулся водой и еле выплыл на поверхность — он добрался. И увидел. Золотая статуя в излучине реки. Коленопреклонённый человек, а в его руках — золотой же кувшин. И именно из этого кувшина вытекает река, именно здесь берет своё начало. И не только эта — все реки, сколько их есть на свете, начинаются именно здесь, из этой золотой статуи и этого потока воды… И как раз, когда Авраамий понял это — он проснулся. Впервые — без страха. Потому что теперь он точно знал — Тахир был прав, а он, Авраамий, ошибался. «Льющий воду», — сказал Тахир и за весь оставшийся путь больше не произнёс ни слова. Да Авраамию и не хотелось говорить. Они ехали вперёд, преодолевая горы и долины, ожидая — каждый своего, и боясь — каждый своего. И когда за очередной горной цепью показался маленький город, тянущийся по скалам ввысь, к небу — Авраамий, даже не спрашивая татарина, уже понял, что это оно. Святилище. Кровь, смерть, вина, боль — всё это становилось как-то меньше по мере того, как с каждым шагом город становился всё ближе, а когда они вошли за ворота, всё это страшное и вовсе отступило. Авраамий не мог сказать, что он счастлив или преисполнен надежды, но он радовался и тому, что впервые за долгое время ощущает покой. Словно израненного сердца коснулись ласковые материнские руки. Святилище было полно людей. Многие из них носили доспехи, похожие на те, что были у Тахира. Многие — нет. Большинство из них были похожи на русичей, но встречались и узкоглазые жители востока, и — Авраамий удивлённо таращился на них — смуглые, почти дочерна загоревшие южане. Все говорили на греческом языке и все были чем-то заняты — работой, сражением или игрой. Многие узнавали Тахира и приветствовали его; некоторые с удивлением рассматривали Авраамия. Отвечая на приветствия, но нигде не задерживаясь, Тахир повёл его к ступеням, ведущим вверх, к цепочке больших красивых строений, чем-то похожих на христианские соборы, но в то же время отличавшихся. Авраамий понадеялся, что туда-то его и поведут — очень хотелось рассмотреть строения поближе — но Тахир свернул в сторону, на почти незаметную тропу. — Золотые Святые очень не любят, когда мы, Серебряные, без веской причины ходим через храмы, — объяснил он. — Поэтому для нас есть обходные пути. — Мне надо их запомнить? — поинтересовался Авраамий, с трудом взбираясь вверх по почти отвесной тропе. Тахир немного помолчал. — Нет. Я думаю, ты будешь с полным правом пользоваться лестницей. Авраамий задумался было над этими словами, но очень быстро крутизна подъёма вымела из его головы все мысли. Всё-таки это было нелегко; Авраамий никогда не был слабосильным, но тут ему пришлось тяжко. Когда они наконец оказались наверху, он был с ног до головы покрыт потом и пылью и никак не мог отдышаться. А Тахир не собирался давать ему ни секунды отдыха — крепко взяв его за плечо, он повёл Авраамия в храм — предпоследний из всей цепочки, растянувшейся по склону горы. Авраамий принялся вертеть головой, но многого не увидел — не успел он опомниться, как оказался внутри, в большом зале, перед троном, на котором сидел седой старик, чем-то похожий на церковных епископов. Тахир опустился перед ним на колено. Авраамий кланяться не стал: он ещё помнил, что он княжич. А если вспомнить о гибели отца — то даже князь. — Это и есть тот русич, сообщение о котором ты мне передал с вороном? — спросил старик мягким, звучным голосом. Тахир опустил голову. — Да, Ваше Святейшество. Русич, это Понтифик, главный человек в Святилище. Расскажи ему обо всём — о случае в соборе и о своих снах. Хоть Авраамий и был княжичем, но торжественность обстановки и величие старика подействовали и на него. Он опустил глаза и, рассматривая плитки пола, принялся говорить, стараясь ни о чем не забыть и быть учтивым, как и полагается. Когда слова иссякли, и повисло молчание, Его Святейшество сказал. — Ну что же, Авраамий Всеволодович, подойди. Он сделал пару шагов на плохо слушающихся ногах. — Здесь нет князьев и холопов, — услышал он. — Здесь все Святые. У тебя огромный потенциал, мальчик, и если ты веришь в богиню Афину… — Я верую в Господа нашего, — вскинулся Авраамий, на миг забыв, где и перед кем находится. К его удивлению, Его Святейшество не рассердился, а наоборот — улыбнулся. — Не беда, мы никого не принуждаем отказываться от веры. Вера в Господа ведь не мешает воинам Руси служить князю? — Нет, — ответил сбитый с толку Авраамий. — Вот и ты так же служи Афине. Мы требуем лишь верности ей и Святилищу. А что до Материи… Он замолчал. Полумрак зала вдруг разрезал свет, такой яркий, что Авраамий закрыл глаза ладонью. А когда опустил её, увидел, что на расстоянии нескольких шагов от него, перед троном Понтифика, стоит золотая фигура. И, хоть Авраамий всего один раз видел её, хоть тогда, во сне, она была намного больше, но всё равно он узнал её в тот же миг. Льющий воду. Исток всех рек на свете. — Она сама выбрала тебя, — прошептал Его Святейшество с благоговением. — Материя Водолея. Это не значит, что ты сможешь надеть её уже сейчас, тебе всё равно придётся пройти обучение, но мы хотя бы будем знать… Авраамий уже не слушал. Он бегом преодолел эти несколько шагов и положил ладонь на прохладный металл.