Приручение

Даня долго лежал в больнице, но после первой недели без настенных больничных часов счет времени словно прекратился. Цвета поблекли, цветы же завяли. Мысли текли плавно, когда начиналась легкая ломка, но Поперечный всё терпел. Терпел даже ковыряющую внутри ран боль. Боль превратилась в повседневность, теперь стало понятно, почему Кшиштовский постоянно такой уныло-ворчливый. Рыжий и сам бы заворчал, да вот не с кем было. К нему заглядывала бледная Марджера со своим очаровательным личинусом, а ещё плюшевый Кир. Его глаза были полны горечи и сочувствия, но он привычно улыбался, стараясь приободрить больного. Наивно, как наивно. Даня подыгрывал им, делал вид, что шел на поправку, хотя всё ещё чувствовал гной депрессии внутри себя так же остро, как и при выстреле. С ним разговаривали психологи — опять же забота Агашкова, будь она не ладна. Вся их пустая болтовня пролетала мимо ушей, ведь ни один из них не знал настоящую версию того рокового дня. Никто из них не представлял, как тяжела была ноша вранья и отчаяния, никто из них не чувствовал той боли, которой жил рыжий. Больно физически, но больнее морально. Ты можешь показать свою физическую боль окружающим, у тебя едва ли есть выбор, открыться людям или нет. А вот с моральной всё сложнее, ведь реакция окружающих зависит только от тебя. Ты можешь сколько угодно улыбаться, фальшиво смеяться, вести себя так же глупо, как и раньше, можешь продолжать быть «здоровым» в глазах окружающих. Вот только в душе у тебя будет гореть пламя, сжигая всё и вся, оставляя после себя лишь темноту гари. Поперечный чувствовал себя человеком-гарью, ведь в зеркале он больше не видел того Даню, которого знал раньше. Нет огонька в глазах, волосы противного серо-желтого оттенка, в мешки под глазами уместилась бы вся шайка Ильича. Он отвратителен самому себе, разве может быть что-нибудь хуже? Его выпустили, сказав, мол, ему очень повезло, что он родился в гребанной рубашке, раз не умер по пути в госпиталь. Даня не особо верил врачам, но, дабы те отвязались, сделал намеренно удивленное лицо. Будто бы это могло помочь. Миши не было в больнице, по крайней мере, за то время, когда он пришел в себя. Судя по спискам, Кшиштовский выписался на месяц раньше самого Поперечного. Радовало ли это? Несомненно, рыжий искренне радовался за… босса? Начальник ли тот ему теперь? Агашков молчал по поводу следователя, а Даня слишком старался выглядеть нормальным. Волнение импульсами бегало по телу, когда мысли в очередной раз путались в клубок из-за происшедшего. Хотелось поскорее увидеть бородача и — на удивление, рыжий едва ли сдерживал этот порыв — обнять его, извиняясь за всё. Даня чувствовал себя виноватым, за происшествие на фабрике, за ранения, а особенно — за те чувства. Они всё ещё вились змеей вокруг и без того едва трепыхавшегося сердечка, обхватывали и впивались острыми зубами, выпуская яд. Поперечный вообще удивлялся, как ещё не вскрылся от такой хуйни, творящейся в его голове. А потом он вышел на разведку в участок. Ну так, чтобы добить себя, увидеть, как он погряз в дерьме. Даня ожидал увидеть жалость в глазах коллег, в особенности Миши и Кира, но столкнулся лишь с сочувствием, дружеским похлопыванием и дружеской улыбчивой поддержке. Наверное, безжалостность заложена в копах изначально на генетическом уровне, что ж, это даже к лучшему. Рыжий терпеть не мог, когда его жалели, потому что начинал чувствовать себя слишком ущербно. Когда он увидел Кшиштовского, сердце рухнуло в пятки. Следователь исхудал, почти сбрил бороду и, черт возьми, ходил с тростью. Пару раз рыжий видел украдкой, как над Мишей пошутил коллега, даже думал припугнуть смельчака, но на удивление Кшиштовский сам залился смехом. Громко, искренне, так, что Поперечный смущенно отвел взгляд, пряча дрожащие губы. Даня не мог возвратиться к работе из-за ранения, но мог навещать друзей и всегда «быть в курсе дела», мало ли там какое расследование. Ларин не возражал, лишь недовольно ворчал на всех, при этом, не трогая рыжего, что самое удивительное. Миша встречался с ним взглядом, прекрасно знал, что Даня часто приходил в участок. Было бы странно, если бы он не замечал эту егозу. Поперечный постоянно мельтешил своей макушкой, сам того не осознавая. И они так бы и избегали друг друга, если бы не Трофимова и ее приказной тон:  — Кшиштовский, ты должен поговорить с Даней, ты меня понял! За вас весь участок переживает, в конце-то концов, не будь засранцем! Засранец — это не по его сфере. Впервые следователь боялся заговорить с кем-либо, впервые он не знал, как начать разговор. Их так много связывало, так много они пережили, такая… странная между ними связь. Миша всерьез забеспокоился за помощника, увидев его в участке. Взгляд полупустой, но он все равно старался скрыть это от окружающих. Глупцы верили в его выздоровление, но Кшиштовский был далеко не глупым человеком, хотя порой и выглядел так. Он видел, как померк Поперечный, как оскалился и помрачнел. Вспомнив слова Баженова по поводу родни помощника, становилось понятно, что его надо срочно вытаскивать. Иначе же рыжий просто сойдет с ума, утонув в своем собственном мирке. Это был не лучший способ заговорить, но должен был это видеть, нет, обязан. Кшиштовский выловил помощника в буфете, когда тот покупал булочку и кофе для Агашкова. Рыжий сначала посинел, затем побледнел, а после слегка покраснел, когда увидел перед собой Мишу, живого анорексично-худого бородатого следователя, в которого влюблен больше полугода.  — Здравствуй, — тихо поздоровался бородач, мягко улыбаясь.  — Здравствуй, — вторил растерянно Даня, забыв про заказ Кира. От улыбки бросило в жар.  — Долго еще бегать будешь? — усмехнулся он, но, увидев легкий страх во взгляде Поперечного, мгновенно сменил «тактику». — Как ты, Даня?  — Не очень, — опустил глаза помощник, поджав губы. — А Вы?  — Нормально, потихоньку. А как он? Ничего серьезного, моральный барьер и испуг он преодолел еще тогда, когда его ранили в плечо. Миша вполне мог сказать, что у него дела складывались лучше, чем у рыжего.  — Пойдем прогуляемся, Дань.  — Но я обещал Киру…  — Я думаю, он не будет против. Даня был податливым, как дитя. Он внимал каждому слову, ловил каждый взгляд, запоминал каждый жест. А еще Поперечный был подростком в душе, которого напрочь лишили детства. Кшиштовский знал, что помощник у него был со своими тараканами в голове, но, когда Даня начинал всерьез им «интересоваться» и проявлять свои скрытые навыки, сердце бородача находило едва слышный отклик кричащей души Поперечного. Видя затухшего, как старый фонарь, помощника, следователь чувствовал, что дело уже дрянь. Они шли медленно вдоль знакомых холодных коридоров. Миша пытался поспрашивать Даню о самочувствии, пытался разузнать о «его делах» получше, но он не открывался даже следователю, отмахиваясь неловкими «нормальными» ответами. Нормально с ним все, ага, а Кшиштовский тогда оперный певец. Бородач завел его в комнату наблюдения. Поперечный ожидал, что Миша отведет его приобщить к какому-нибудь делу, начнет разговор за чашечкой. Да что угодно, блядь, но никак не его! Рыжий стоял у окна, на которое была наклеена зеркальная пленка с обратной стороны. Он был по ту сторону наблюдения за преступниками, по ту сторону от камеры допроса. Миша наблюдал, как преобразилось лицо Поперечного, как мелькнул шок в его взгляде, как вырвался дрожащий выдох. Рыжий мгновенно ожил от той «нормальной» серой жизни, в которой привык жить в больнице. На него словно вылили ушат ледяной воды. За стеклом, прикованный к столу в наручниках сидел Евген. Сказать, что его лицо было разбито — ничего не сказать. Если бы все было кинематографично, ох, если бы… Кровь стекала с подбородка, капая на металлическую поверхность, местами была размазана ударами, а местами запеклась, покрыв раны корочкой. Рядом с ним стоял Усачев, цедя ему что-то по слогам. Поперечный никогда не видел друга таким суровым, разъяренным, но не злым. Он замахивался на Бэдкомедиана кулаком, на костяшках которого засохла чужая кровь, но тот не отпирался, не уворачивался, был готов спокойно принять удар бывшего любовника. Бэд был сломлен, но то, как он смотрел на Руслана, поражало до мурашек. Баженов был покорен до конца, смотрел на Усачева любовно, нет, скорее боготворя! Евген боготворил человека, что продолжал его избивать, продолжал выпытывать информацию, продолжал…  — Они так с того самого дня, как Баженова задержали.  — Господи, — прошептал рыжий, смотря на бывшего наставника с жалостью, которую так сильно ненавидел сам. Рус же, прикрикнув на Бэдкомедиана, ударил того по лицу. Евген сплюнул кровь куда-то на пол, вновь поднял свой нежный взгляд на предмет воздыхания. Сколько же любви и трепета в нем, сколько нежности…  — Мне пора, — брякнул Даня, пулей вылетев из помещения. Нет, он больше не выдержит этого! Не выдержит такой жалости к могущественному волку, не выдержит натянутого сердитого вида Руслана, не выдержит молчания Кшиштовского за спиной. Уже плевать на все, плевать, хочется просто уйти из этого мира, закрыться от него полностью! Миша не стал его догонять — незачем. Он знал, что поступил так, как должен был. Да, это удар по психике Поперечного, но иначе — никак. Он должен был это увидеть, должен был. Следователь и сам вышел из помещения, не желая наблюдать, как его друзья доводят друг друга до ручки. За кого и надо переживать, так это за этих двоих.

***

Руслан знал, что все ушли — смена закончилась, а он до сих пор торчал здесь с Баженовым. Он хотел допытывать Бэда у себя, в центре, но начальство настояло, чтобы он производил допрос в участке Кшиштовского. Нет, увидеть старого друга для него не в тяжесть, но эта знакомая атмосфера старого потрепанного участка слишком давила на ностальгические чувства Усачева. Бэдкомедиан сидел, склонившись над поверхностью стола. Он измучен, избит, унижен — даже в самом Руслане просыпалась жалость. Однако, вспоминая едкие слова Хованского о Жене, в сердце вновь зажигалась ярость. Ненависть, злость, да что угодно!  — Баженов, мы с тобой торчим здесь больше месяца, почему ты просто не признаешься?! — рычал следователь, сжимая кулаки. — Просто скажи это, и мы закончим. Евген молчал. Ни слова, лишь сипение и хлюпанье сломанным носом. Руслана должны были отстранить от допроса спустя две недели, но тот факт, что он работал под прикрытием больше пяти лет, был весомее. Ни одна сука не подходила к Бэдкомедиану без ведомства Руса и Ларина. Женя вновь смотрел на Усачева, подняв голову. Он грустно улыбнулся, глядя на сомнения следователя.  — Скажи, ты сдал меня только из-за того, что я переспал с Даней? — хрипло избито произнес Бэд, чувствуя, как мир начинал кружиться. Вновь чертово головокружение, черт возьми!  — Я сдал тебя, потому что ты был моим заданием, моей миссией, — отрезал Рус, хотя по большей части Евген прав.  — Нет, Руслан, сам-то себе не ври, — усмехнулся Баженов. — Ты мог меня сдать еще тогда, когда мне штопали плечо. Много было моментов, когда я был слишком слаб.  — Ты всегда слаб со мной, Женя, — Руслан резко перешел на личности, потому что больше не мог терпеть.  — Ты прав, ты — моя слабость, — горько, но до того мягко прозвучало от Баженова. Рус знал, что он достаточно привязал к себе Бэдкомедиана, чтобы иметь над ним абсолютную власть. Он сильнее, чем страх, боль, наркотики и алкоголь. Женя готов переступить всё, чтобы оказаться рядом с ним, готов пойти на все. Следователь ниточкой за ниточкой привязывал Баженова к себе день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Он в нужный момент стал опорой для Бэдкомедиана, подставил плечо. Смог стать и женщиной, и мужчиной одновременно. Руслан приручил к себе крупнейшего в округе преступника, своеобразного Мориарти своего дела. Бэд знал, как совершать блестящие ограбления и прочие преступления, знал всё, что следовало знать копу, и все, что следовало знать преступнику. Подумать только, кого же он к себе приручил…  — Я не чувствую тела. Да, учитывая, сколько времени Бэдкомедиан проводил, сидя в наручниках за этим столом, не удивительно. Рус почуял неладное, повернувшись к Бэду.  — Поцелуй меня. Боже, он ведь не может… Не может он так бессердечно давить на его чувства. Руслан поджал губы, руки дрожали от напряжения. Хочется ударить вновь, чтобы Евген прекратил терроризировать его совесть, но удар приходится на железную поверхность. Следователь навалился на стол, прижавшись лбом к холодному металлу, словно он остудит его чувства. Воспоминания мелькали в голове калейдоскопом, а Усачев чувствовал, что еще немного, и он сломается.  — Женя, зачем? Почему ты просто не сдашься, так будет проще для нас обоих.  — Я ведь знаю, что ты тоже всё еще любишь меня. Любишь ведь, иначе бы не убивался. К тому же, я не железный, Рус. Если вы так же будете мучить меня, то я скоро сдохну. А он ведь действительно любил, привязался к этому ублюдку, так заботливо перебирающему его растормошенную челку после секса, жадно вдалбивающему его в мягкий матрас, обожествляющему его с макушки до пят. Женя готов был отдать Руслану всего себя, не пожалеть ни капли. А что насчет самого Усачева? Все это время он ластился к Бэдкомедиану, мурлыкал что-то ласковое, жался к нему, подбирал его с подпольных боев и делал вид, что не видел постоянных уходов и преступлений. Рус делал все, чтобы показать Баженову свою преданность. Они никогда не признавались в любви, но все равно знали, что не смогут друг без друга.  — Ты не сдохнешь так быстро, тебя с того света достанут.  — Того света нет.  — Я знаю. Руслан поднимался с низов полицейского, благодаря Евгену. Евген поднимался с низов преступности, благодаря моральной поддержке Руслана. Они зависят друг от друга, не могут сосуществовать отдельно. Сердце сжималось в тисках, когда Рус в очередной раз взглянул на кровавое лицо Баженова. Это ведь все он сотворил, каждая царапинка — его рук дело. В игре Бэдкомедиана почти нет правил, но теперь это не помогло ему избежать последствий.  — Ты правда хотел покончить со всем и уехать со мной?  — Меня заебало, что кто-то постоянно хотел меня прикончить. А без тебя я никуда, — слова давались ему тяжело, Баженов прервался на хриплый вздох.  — И этот человек говорил Дане об одержимости, да уж, — горько усмехнулся Руслан, а после выпрямился, глядя на бывшего любовника. — Ты правда думаешь, что это конец?  — Я почти не чувствую лица, — иронично хмыкнул он. Рус в последний раз оглянулся на зеркало позади себя, что-то решая. Он кусал губы, обдумывая все плюсы и минусы, а после послушал свое сердце. Да, так определенно правильнее. Легко улыбнувшись, следователь облокотился на стол, нависая над преступником.  — Прощальный поцелуй? — шепотом спросил Баженов.  — Не дождешься, — фыркнул Руслан, прижимаясь губами к окровавленным губам Жени. Бэдкомедиан сбито дышал носом из-за пощипываний, Усачев же, вытащив ключ из кармана, медленно вставил его в наручники, освобождая Бэда. Они разорвали этот кровавый поцелуй со вкусом железа лишь на секунду, чтобы словить ухмылки-улыбки. Да, следователь определенно сделал правильный выбор. Они испили друг друга до дна. В этот момент тихо, едва слышно захлопнулась дверь из комнаты наблюдения. Кшиштовский, прихватив бутылку винца, которую хотел выпить с Русланом, вышел из помещения, направляясь в одинокую пустую квартиру.

***

Помещение гудело, народ шнырял туда-сюда, видимо, опаздывая на рейс. Пахло аэропортом, Даня любил запах аэропортов. Этот запах встреч, расставаний, возвращений и побегов от себя одновременно. Стоять рядом с Мишей и делать вид, что все нормально, становилось все труднее. Кшиштовский, в общем-то, выглядел весьма бодрым, но в его глазах можно было разглядеть едва заметную грусть и толику печали. Следователь облокотился на трость, наблюдая за двумя парнями, сдающими багаж. Их должны искать, возможно даже закрыть выезд заграницу, но связи Баженова явно крепче, чем их система поиска. Поперечный кусал губы, смотря на ребят, не понимая их. Руслан избил и предал Евгена, сломал его, а Баженов в свою очередь изменил Усачеву с его лучшим другом. Но нет, они не ненавидят друг друга, они тайком ловят нежные взгляды, улыбки, мельчайшие прикосновения. Безумцы, где логика? Рыжий уже ничего не понимал в этой жизни. Сдав багаж, парни вернулись к Мише и Дане попрощаться. До регистрации еще минут десять, они успеют прогуляться вдоль магазинчиков аэропорта. Миша разговорился с Баженовым, Руслан потянул помощника следователя за собой, накинув капюшон толстовки. Даня не знал, что сказать другу, ведь он по большей части провинился и перед ним. Он неосознанно соблазнил Бэдкомедиана, поэтому чувствовал груз вины.  — Руслан, я бы хотел…  — Не стоит, Дань, — перебил его Рус. — Я простил тебя, когда узнал, что ты тогда был под дурью. Не знаю, кто был виноват, но, в любом случае, это привело нас к такому исходу, да?  — Да, — на душе аж полегчало, Поперечный спокойно выдохнул, слегка улыбнувшись. — Удачи вам с Евгеном. Открытки что ли присылайте. — Если нас не поймают, то пришлем открытку из Калифорнии. Они засмеялись с какой-то глупой шутки, что Поперечный вбросил между строк. Старая их университетская шутка, которую они уже давно насиловали не первый год. Они быстро возвращаются обратно к ребятам, заметив их издалека. Руслан поджал губы, увидев знакомую искорку грусти и печали во взгляде бывшего напарника. Пока Рус неловко начинал разговор, Миша с горечью смотрел на него, отвечая неоднозначно. Бэдкомедиан вовремя позвал Поперечного в курилки кивком головы в сторону заветной комнаты, а тот сразу же проследовал за наставником.  — Ну, как ты? — спросил Бэд, закуривая. Он облокотился на стеклянную стенку, выдыхая дым. — Не надо только меня обманывать, сам знаешь.  — Не особо я, если честно, — рыжий достал сигареты, точно такие же, как и у Баженова. Приобщился уже к этим терпким табачным палочкам. Он ответил честно, потому что доверял Евгену все. — Еще чуть-чуть и я совсем с катушек съеду.  — Неудивительно, после такого-то, — хмыкнул Бэдкомедиан, глядя на первую затяжку Поперечного. Ему явно льстило, что Даня так доверял свой мирок. Поперечный слишком сильно затянулся, выдохнув после струйку дыма в потолок. Бэдкомедиан думал, собирался с мыслями, чтобы дать совет рыжему напоследок.  — Я не понимаю вас с Русланом, — перебил его поток мыслей Даня. — Вы доставили так много боли друг другу, но при этом вместе сваливаете.  — Но помимо боли были и приятные воспоминания. Мы должны помнить в первую очередь именно их, — задумчиво произнес он, затушив сигарету. Вторую закуривать он не стал — мало времени осталось. — Я сам до сих пор не особо понимаю любовные дела, в отличие от Руслана. Но одно я знаю точно — Миша хочет серьезно с тобой поговорить. В конце концов, позволь кому-то, кроме меня, помочь тебе, доверься и сам ему, не бойся. Ведь для блестящего успеха нужен надежный напарник, знаешь? А еще… Пока рыжий докуривал, Баженов успел переложить пачку сигарет себе в карман. Он снял с себя любимое пальто и накинул его на плечи удивленного Дани.  — Теперь это твое. Мне не нужны теплые вещи в Калифорнии. Ты уж постарайся за меня проследить за этим городом, хорошо, Лис?  — Лисенок? — переспросил Даня, мельком оглядывая пальто на себе.  — Нет, ты давно уже перерос «Лисенка». Теперь ты — хитрый лис. Евген уже сам протянул руку, чтобы попрощаться. Он смотрел на рыжего, как на равного себе, без ехидства и прочего непотребства. Поперечный твердо пожал ладонь, слегка улыбаясь.  — Спасибо за все, Дань. Прощай.  — Прощай, Евген. Как назло металлический голос оповестил о начале регистрации на рейс. Бэдкомедиан в последний раз взглянул на рыжего и выскочил из курилки. Даня не стал оглядываться, потому что знал, что не умеет прощаться. Руслан навряд ли пришлет открытку, Евген навряд ли вспомнит о прежней жизни. Не стоит тешить себя лишними надеждами. Миша встретил его у входа, облокотившись на бетонную стену. Впервые рыжий видел, чтобы следователь курил. Завидя Поперечного, он выкинул сигарету, затушив её.  — Дань, ты не против прогуляться? — подошел к нему Кшиштовский.  — Давай, — кивнул Даня, вспомнив слова напутствия Бэдкомедиана. Они брели вдоль аллеи, что увядала перед осенью. Она наряжала ее в пятнистый, алый ковер багряно-желтого цветов. Хоть Миша и позвал его на разговор, молчание все равно почему-то повисло вновь. Видимо, устав, следователь присел на скамейку, приставив трость у ног. Даня сел рядом, кутаясь в воротник пальто. Солнце припекало, но Поперечный все равно чувствовал мороз по коже.  — Дань, нам нужно поговорить, ты ведь сам знаешь. Кивок головой в ответ.  — Если ты будешь молчать, то ничего не выйдет. Ты же понимаешь это? Кивок. Вздох Кшиштовского.  — Давно ты знаешь Бэдкомедиана?  — Достаточно давно, — подал голос помощник.  — Как познакомились?  — Я заключил с ним сделку и занимался дилерством.  — Зачем?..  — Моя очередь задавать вопросы, — отрезал Поперечный. Миша не ожидал от Дани такой резкости, но возражать не стал. В любом случае, рыжий начал поддерживать разговор и отвечать на вопросы. Возможно, ему удастся добиться от Поперечного истинной правды.  — Миша, — голос дрогнул, а от тембра побежали мурашки по спине, — что было между тобой и Русланом? И прежде чем Миша смог бы соврать, Даня добавил:  — Без вранья, ты же помнишь? Секундное молчание, Кшиштовский заглотнул свой обман, вставший комом в горле.  — Мы долгое время были напарниками, были очень близкими друзьями, а после моего ранения совсем потеряли контакты. Баженов его хорошенько спрятал в центральном отделении — боялся, что я его найду. Он ревновал Руса ко мне. Сказать честно, мы переспали раза три. Для Усачева это был секс по дружбе, а я… я, похоже, влюбился в него. У Поперечного не было слов. Неудивительно, что у него изначально не было шансов заменить Руслана — если у Миши изначально были чувства к нему, то жалкий наивный помощник на побегушках был ему не ровня.  — А Евген об этом знал?  — Догадывался, поэтому-то видел во мне конкурента своеобразного. Потом я наплевал на чувства, хотел, чтобы он просто защищал Руслана. Баженов обещал всегда быть рядом с условием, что я отстану от Усачева. А дальше ты сам понимаешь. Сказать ему нечего, поэтому он сразу же поник. Миша скорее всего просто хотел помочь, ничего личного не стоило брать на свой счет. Кшиштовский смотрел на резвящуюся детвору на детской площадке, слегка щурясь от заходящего солнца. Подумать только, он одержим человеком, который влюблен в его лучшего друга. Вся божественность, которую Даня рисовал вокруг личности Кшиштовского, разрушалась на глазах. Миша был обыкновенным смертным, а не богом дедукции. Казалось, вся жизнь пролетела мимо, как только он узнал о тайной влюбленности.  — Это ты тогда чуть не убил Рублова, да? Руслан не мог убить человека, я слишком хорошо его знаю.  — Да, — сухо ответил Даня, горько усмехнувшись. — Всю работу за него сделал я, но пришлось отдать дело и сбежать, чтобы не привлекать много внимания. Я думал, что ты не вспомнишь. Он хотел сказать «надеялся», но из уст вылетело именно «думал». Подумать только, ради Кшиштовского он чуть не убил человека! Господи, до чего Поперечный докатился из-за этой одержимости!  — Тебе идет его пальто, — слегка улыбнулся Миша, переведя взгляд на рыжего помощника.  — Где ты был, когда тебя объявили в розыск? — Даня проигнорировал комплимент, насупившись.  — У Евгена на складе, — ответил следователь, чувствуя холод в тоне Поперечного. — Мы вместе пытались найти Хованского. Зачем ему теперь ластиться под ноги, если он знает, что никогда не заслужит взаимности в ответ? Миша все еще был красив, его нос все еще был аристократично прямым, а волосы всё так же каштанового цвета. Кшиштовский все еще мастер в области дедукции. Вот только с каждым словом он становился серее для Дани, теряя свою яркость и насыщенность. Кажется, только теперь кто-то нашел мужество разбить розовые очки рыжего помощника следователя.  — Еще вопросы? — хмыкнул Поперечный, кутаясь в ворот пальто. Оно действительно было удобным.  — Последний, — бородач сглотнул, а после озвучил то, что крутилось на языке. — Зачем ты заключил сделку с Баженовым? Это финиш. Дальше только пропасть, но с серым миром вокруг она не страшна. Даня вздохнул и скороговоркой ответил:  — Я сделал это, чтобы впечатлить тебя. Я и рядом с тобой не стоял, но завоевать твое доверие очень хотелось. Евген помогал мне раскрывать дела, давал подсказки, а я за это втюхивал дурь. Потом меня затянуло после смерти Рублова, и я… Я понял, что ты… — он поежился, спрятавшись в пальто по самую переносицу. — Ты мне нравишься. Секундное молчание добило, и Поперечный сорвался с места, буркнув старое доброе «мне нужно бежать», но Кшиштовский, схватив парня за руку, остановил его.  — Нет, во второй раз эта хуйня не сработает. Даня фыркнул, но отчего-то покраснел. Следователь, развернувшись на каблуках, повел рыжего за собой, ничего не говоря. Его вели словно маленького ребенка за руку в неизвестность, а он, впрочем, и не сопротивлялся. Что же задумал бородач? Вдруг он захотел его внезапно прикончить, избавив от мучений этого мира? Хотелось закурить, но, как назло, сигареты закончились. Миша шел быстро, от чего Поперечный едва поспевал за ним. Что теперь будет? Даня мучился этим вопросом, пытаясь понять реакцию начальника на его признание. Щеки выдавали его с потрохами, потому что тепло от костлявой ладони заставляло чувствовать несвойственную радость. Как так? Помощник же решил, что больше не любит Кшиштовского, почему же он смущается от этого прикосновения? Может, он просто больной ублюдок, а может просто сердце еще не оклемалось. Кто знает.  — Если уйдешь, я выпущу своего разъяренного дрессированного зверя, понял? — добавил следователь, когда приказал Поперечному ждать его в подъезде своего собственного дома. Типичный старый СССР-овский пережиток прошлого, ничего особенного в доме Миши не было. Но дух все же захватывало, когда он смотрел на лестницы, уходящие в бесконечность. Таких ленинградок в городе много, но эта винтажность отчего-то цепляла. Разъяренный зверь представал рычащей псиной в воображении рыжего, поэтому он ждал его смирно у двери. Спустя пару минут из квартиры вышел Кшиштовский собственной персоной с рюкзаком за спиной. Неизвестно, что у него было там, помощник не стал спрашивать, просто следуя за боссом. Миша вывел его на крышу, а после того, как сел у самого входа, облокотившись на дверной косяк, похлопал рядом с собой, призывая сесть. Даня, сглотнув, все же сел. А когда поднял взгляд на город, то обомлел. Розовые лучики бегали вдоль окон домов наперегонки, солнце игриво выглядывало из-за городского здания, подмигивая двум парням на крыше. Небеса словно раскрасили акварелью в персиковый цвет, намешав красного, желтого, оранжевого. Облака лениво перешептывались друг с другом у низа горизонта, почти соприкасаясь с ним. Так красиво, что Поперечный потерял дар речи. Миша улыбнулся, глядя на восторженного помощника, но тот того не увидел. Достав рюкзак, следователь вынул из большого кармана ту самую бутылку вина, которую не успел пригубить вместе с Русланом тогда. Тогда — это слишком давно для бородача, он предпочитает не думать об этом. Возможно, рыжий любил что покрепче, но это слишком интимно для виски или рома. Открыв и без того открытую бутылку, Миша сделал несколько глотков. Он, видя зачарованность Поперечного, запел.  — Стала спокойная вода, И незаметно солнце село. С неба упавшая в песок звезда Зажглась, запела. Миша любил петь, правда, любил, но никому об этом не говорил, разве что Усачеву. Вообще, этот вечер — точнее его обстановка — посвящался ранее Руслану, но это было так давно для Кшиштовского, что он не хотел вспоминать об этом. Даня удивленно перевел взгляд на начальника, никак не ожидая от него этого.  — На незнакомом языке, Но на прекрасные мотивы. Так и останемся лежать в песке Юны, красивы. На самом деле, не было никакого разъяренного дрессированного зверя. Точнее был, но кот, подобранный с улицы, знал только две команды: есть и спать. Поперечный не понимает Мишу, не понимает его мотивов. Зачем все это? Он издевается? Зачем мучить человека, который сам-то не до конца не понимает, что чувствует к следователю. Он хотел бы уйти, но это «хотел» так поверхностно, что Даня откидывает его куда подальше, в мусорку мыслей. Слишком красиво, чтобы наплевать. А еще слишком близко Миша, который всё еще продолжал быть красивым и так великолепно душевно петь.  — Так и останемся смотреть На эти сказочные звезды… Друг друга греть, Друг друга греть, Просто поздно… Поздно, сворачивать нельзя. Следователь смотрит на него с трепетом, который Даня уже где-то видел… Так смотрел Баженов на Усачева, да, это точно тот взгляд! Поперечный чувствует, как сердцебиение звучит в ушах, а щеки почему-то пылают. Он понял, что ему не нужны слова. Он понял, наконец-то, понял, почему те двое просто простили друга, боже, он понял, почему! Понял, что не может потерять человека, сидящего напротив, понял, что чувствует к нему! Одержимость прошла, рухнула кирпичной стеной, за которой были настоящие искренние чувства к Кшиштовскому! Плевать, что звезд на небе нет, перед ним есть только одна бородатая, черт возьми, звездочка. Следователь слегка щурится, легко приулыбаясь, а после, наклонившись, накрывает дрожащие губы Поперечного своими. Чаша весов уравновесилась, оставив всё прошлое позади. Они просто пили вино и сидели, прижимаясь друг к другу, изредка разбавляя, наконец, уютную тишину ленивыми разговорами. Началась новая страница в книге жизни двух странных полицейских.