the cold of Antarctica

«Когда меня не будет, когда все, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая, наверно, переживешь меня, — не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего.»* POVЧимин Мой идеал, трепетно собранный по частицам и возлюбленно вознесённый до богов, рушится буквально на глазах. Мой холодный, неприступный, бесчеловечный, прекрасный идол рассыпается под чужими пальцами и губами. Моя чёртова религия пошатнулась, и написанные мною заповеди более не имеют смысла. Я больше не верю в своего Бога. Но это не мешает ему им быть. Я вернулся с прогулки, думая, что дома никого нет, но ошибся. Жёстко ошибся. Тут был мой павший Бог и его растлитель. Хотя кто кого растлил ещё остаётся вопросом. Юнги не мог…он просто не мог так поступить! Не в нашей с ним комнате. Не с Тэхёном. Не так легко. Он же лёд. Льду нельзя таять. Или можно? Если так, то всё ещё хуже. Я должен был стать тем, кто будет его греть. Я должен был растопить эти айсберги. Не Тэхён или кто-то ещё, а я. Юнги моё божество, это я так бережно возводил его в ранг святых. То, что произошло сейчас в нашей с ним комнате сравнимо предательству. Это нечестно. Я постоянный прихожанин в твоём храме, вечно молящийся тебе и восхваляющий твой лик. Я единственный… Уйдя в гостиную, я закрыл дверь, чтобы ничего не слышать. Ничего, что могло бы принести ещё больший вред моему миру. У нас четыре выходных, непростительная роскошь, но это классно. Было классно до моего возвращения в общагу. Я и не знал насколько у меня живое воображение. Без особого труда я способен в ярчайших деталях воспроизводить в голове картины того, что происходит в нескольких комнатах от меня. Наверное, потому что в тайне сам хотел именно этого. Я хочу быть на месте этого чокнутого на всю голову инопланетянина. Но не могу. Никогда не смогу. Мне совесть не позволит осквернить прекрасное тело Юнги и плевать, что на самом деле его, скорее всего, уже не раз предавали грехам. Я не в силах сделать это. Стон. Отчётливый стон Шуги, бьющий прямо по нервным окончаниям. Во мне что-то разбивается. Рушится, издавая противный звук. Может, это было моё сердце? Нет, оно всё ещё болит, значит, продолжает циркулировать кровь вместе с отчаянием. Наверное, только что разлеталась на осколки моя душа. Они рассыпались по полу в гостиной, растворяясь от домашней температуры и пачкая ковёр. Джин будет ругаться. По щекам текут слёзы, задевая губы и оставляя на них солёный след. Больно. Это действительно очень больно, когда любовь всей жизни отдаётся другому и даже понятия не имеет о твоих чувствах. Больно потому что наивные надежды на ваше общее будущее или скрытую ответную любовь, вонзаются в твоё тело острыми льдинами реальности. Больно до такой степени, что уже плевать. Я понял главную истину, узрел её в предательстве: наша любовь к Богу лишь рациональный страх перед его могуществом.

***

POVЮнги — Lʼamitie est lʼamour sans ailes.* — фраза, нечаянно сорвавшаяся с моих губ и непонятая никем. А жаль. Правда, жаль. Ведь порой одна единственная фраза или же слово, вскользь брошенные тихим шёпотом в моменты общего веселья, значат больше, чем всё сказанное и сделанное за целую жизнь. Но не в этом случае. Не со мной. Потому что эти строчки — печально правдивые и поэтически заурядные (прошу прощения и пощады, о Великий Байрон) — не подходят по смыслу как эпиграф к трагическому роману моей жизни. У моей любви, отродясь, не было ничего хоть отчасти похожего на крылья, а на то, чтобы быть дружбой она по определению не имеет прав. Моя любовь порочна и греховна и если бы она имела перья, то только цвета похоронного траура. И, пожалуй, это будут именно мои похороны и траур по ничтожной судьбе. Моя чернокрылая любовь не вознесёт меня до облаков, как говорится во всех романтических историях, а утянет на самое дно. Туда, где сможет издеваться и терзать душу вечно. Но тогда это перестанет быть любовью. А чем именно обратится — мне знать не дано…

***

POVЧимин Когда вокруг тебя месиво из тел, музыки, дыма и цветных огней связно мыслить автоматически становится сложно. При всей своей нелюбви к клубам здесь мне даже нравится, наверное, дело в выпитом алкоголе и странных конфетах Хосока. Сегодня днём Намджун сказал, что мы можем развлекаться, как хотим и смылся по делам, прихватив с собой Джина. Ну вот, собственно, мы и развлекаемся. Я не имею ни малейшего понятия о том, как все согласились на идею Тэ, отправится в этот Богом забытый клуб, где и охраны то нет. На моё сопротивление внимания не обратили, и вот теперь я зависаю возле барной стойки и травлю несчастную печень. Если менеджер узнает, нас повесят без суда и следствия. Но здесь нас никто не заметил, и сдавать вряд ли собираются. Я вообще не уверен, что находящиеся в этом месте люди имеют хоть какое-то понятие о нашей группе. И слава богу. Тэхён увёл Гука на танцпол и сейчас выглядит весьма нелепо, вешаясь на макнэ. Тот, кажется, ловит с этого кайф. Их странное прижимание друг к другу нельзя назвать танцем, скорее старание не свалиться на пол. — Ты слишком грустный, давай ещё выпьем, — я даже не пытаюсь отказать Хосоку, в этом нет смысла. — Чимка, улыбнись! Протянутый им коктейль выглядит сомнительно с чем-то шипящим на дне, но я не особо в этом разбираюсь, наверное, так надо. Выпитая жидкость раздирает горло, глотку и пищевод, оставляя после себя огненной след. Но больше страдает мозг, в который незамедлительно ударяют градусы алкоголя, опьяняя и замедляя мышление. Перед глазами слегка плывёт, и я стараюсь не закрывать их, чтобы не потерять связь с реальностью. Яркий свет становится слишком резким и режет глаза. Музыка бьёт по ушам, раздирая перепонки. В голове раздаётся что-то неоднозначное, напоминающее стук барабана и звук поезда одновременно. Зелёные огни становятся фиолетовыми. Фиолетовые превращаются в оранжевые. Оранжевый сменяется красным. Я не уверен, что это происходит не в моей голове. Разве принято так быстро сменять освещение? Не знаю. Не хочу знать. Голова кружится. Хосок говорит что-то, кажется, важное. Я его не слышу — уши заложило. В детстве мне очень нравилось представлять себя героем, спасающим чужие жизни. Я хотел иметь супер силу и помогать всем. Хотел всеобщей любви и благодарности. Обломись. Детство кончилось. Я никого не спас. Теперь я даже себе помочь не в состояние. — …он потом ещё неделю отойти от этой херни не мог. Ты меня вообще слушаешь? — возмущению в голосе Чона нет предала, впрочем, как и бардаку в моей голове. — Конечно, хён. — улыбка выходит слегка кривой, но плевать. Хосок лыбится в ответ. Он протягивает мне каких-то таблеток, предлагая попробовать. Что, собственно говоря, мне терять? Небольшой дар отправляется в мой рот и запивается тем дерьмом, что ещё плескалось на дне бокала. Становится весело. Мне хочется смеяться. Наверное, именно с такого смеха начинаются истерики, которые потом заканчиваются самоубийством. Огоньки вокруг срываются со своих мест и, схватившись дружно за ручки, отправляются в задорный хоровод по всему помещению. Это завораживает. Мне нравится. Всё тело становится лёгким и кажется, что если подпрыгнуть, то огоньки поймают тебя и возьмут с собой выплясывать в воздухе пируэты. Хочется попробовать. Неон просачивается сквозь одежду. Всё ярко светится и играет. В глазах рябит. Закинувшись всем от чего только можно балдеть, я постигаю свой собственный дзен. Неповторимое ощущение невесомости. Тэ вместе с Чонгуком возвращаются к барной стойке, эти двое выглядят слишком довольными. Хосок опять подмешивает мне херню в коктейль и уже как-то плевать вредно это или нет. Мне дико весело и легко, думать совершено не хочется. Ребята смеются, шутят и улыбаются. Им хорошо и мне тоже. Тэхён жмётся к мелкому и втирает всем свою инопланетную дичь. — Тэ, милый, кольца Сатурна не такая уж и интересная тема, успокойся, пожалуйста, — Гуки пытается быть осторожным, но: — Да что вам вообще кроме себя интересно? Юнги-хён бы оценил мои знания, ему не безразличны мои увлечения и он любит космос. Я обижен, а вы — далеки*. Юнги… Всё настроение рассыпалось карточным домиком. Схерали он, блять, говорит о нём? Они и впрямь так близки? То, что случилось этим утром не единожды? Они вместе? Злость. Дикая злость охватила меня, пеленой стелясь перед глазами и не давая нормально дышать. Руки сами сжились в кулаки, и я уже было хотел схватить Тэхёна за грудки и стукнуть пару раз об столешницу, как в дальнем коридоре, освещённом лишь одной лампочкой, показалась светлая макушка. Всё моё внимание захватил этот, прижавшийся к стене, мудак. Ярость вспыхнула с новой силой, мурашками пройдя по позвоночнику. Тонкие бледные пальцы изящно обхватили сигарету. Я представил, как эти пальцы прикасались к чужому телу. С бледных губ слетает серый горький дым. В голове сами собой возникли картины того, как эти губы целовали чужие. Рот приоткрывается. По коже медленно скользит язык, оставляя её мокрой и блестящей. Я вспомнил, как из этого рта вырывались невозможные хриплые стоны, пока чужие руки ласкали и трогали его обладателя. Шуга стоит с закрытыми глазами, отравляя себя никотином. Его расслабленная поза нервирует, а усталые движения раздражают. В голове, будто что-то щёлкает. Я хочу поставить синяки на этой мертвенной коже. Я хочу схватить его за руку и смотреть, как от захвата там появляются алые гематомы. Хочу, чтобы он кричал, плакал и просил остановиться. Я просто жажду причинить ему столько же боли сколько, и он мне, пусть и физической. Месть. Это будет моя месть. Точно. Шуга-хён, ты должен мне одно желание.

***

Подобные места для Мина слишком привычны, чтобы удивляться воцарившейся здесь ауре секса и насилия. Полная анархия в голове вместе с ужасной болью давят на череп, создавая впечатление, что он сейчас взорвётся. Холод стены пробирается под кофту, прикасаясь своими ледяными пальцами к бледной коже. Юнгу бьётся затылком об эту стену в надежде, что теперь она уберёт от него свои противные лапы. Дым от ментоловой сигареты окружает его, создавая тонкую завесу между парнем и окружающим миром. Спасительная преграда. В глазах двоиться от мигрени и стоило, наверное, уже давно наведаться к врачу с этой проблемой, но ему не хочется расставаться с этой почти приятной и только его болью. Эта даже не мигрень. Это маленький, но непрерывный, постоянно повторяющийся коллапс, происходящий из-за разрушения структуры сознания. И катализатором этого процесса является мелкое рыжее невыносимо тормознутое существо. Дышать совсем не хочется, но организм сам выполняет это скучную функцию, не спрашивая хочет ли этого Юнги. И блондин мстит, добивая лёгкие ещё одной сигаретой. То, что происходит за пределами его серого вакуума совершенно не понятно. Люди похожи на размытые пятна гуаши, которые когда-то были бережно нарисованными рукой художника портретами, но бесчувственный дождь превратил их в неопределённый мусор. Музыка звучит настолько громко, что её уже даже не слышно. Все люди метнулись на танцпол и к бару, оставляя Мина одиноко стоять возле двери в туалет. Тут ему самое место. Это не нормально, когда головная боль безо всякой причины и следствия отравляет жизнь молодому парню. Но по меркам самого Юнги — ещё как нормально. Всё просто замечательно. Всем плевать, так схуяли ему должно быть по-другому? Чьи-то шаги в непосредственной близости от дымовой завесы, заставляют его напрячься. Перед ним стоит размытый силуэт, двоясь и извиваясь. Попытавшись хоть немного разглядеть человека, что подошёл к нему и явно чего-то хочет, блондин мотает пару раз головой и часто моргает. Чёткость слегка улучшается, но до восстановления полной картины ещё далеко. Мин протянул руку, желая дотронуться до странного ведения-человека, и ощутить реальный он или плод воображения. Руке не дают добраться до цели, нагло перехватывая за запястье и потянув на себя. Не сумев удержать равновесие, тело Юнги поддаётся вперёд прямо в руки недопризраку. Объятия ложно кажутся нежными. Мин ластиться ближе. Его никто уже очень давно не обнимал по-настоящему. Сейчас, не способный рационально мыслить, разум соглашается поддаться неожиданному желанию хозяина. Голова падает на чужое плечо, и боль звенит колоколами всё усерднее и громче. Ладонь человека ложиться Юнги на затылок и поглаживает волосы. От всех этих прикосновений становится слишком горячо. Боль опять делает рывок и усиливается раза в три. Руки начинают дрожать, в горле появился ком, сердце быстрее забилось. Страх. Ему страшно. Начав вырываться из захвата чужих рук, Юнги надеялся убежать куда-то подальше от этого незнакомца. Его действия злят пленителя, и он резко впечатывает блондина в стену. Холодные пальцы стены уже не способны остудить полыхающую кожу. Он горит внутри, как атомный реактор перед взрывом. Ладонь ложиться на тонкую шею Мина и слегка сжимает, перекрывая доступ кислорода. Перед глазами всё на секунду становится чётким. Рыжие волосы сразу притягивают взгляд, если бы не ситуация Юнги бы обязательно посмеялся над тем, как странно выглядит мелкий с этим невероятно грозным выражением лица. Становится как-то спокойно. Если он умрёт от руки этой любимой шлюшки, то всё просто замечательно. Великолепно. Предел мечтаний. На периферии сознания всплывают строчки из стихотворения: Это абсурд, враньё: Череп, скелет, коса. Смерть придёт, у неё Будут твои глаза.* — Ты мне должен, хён. Я пришёл за своим желанием. Шёпот вместе с дыханием ложится на приоткрытые губы блондина. Его значение уносит водоворот мыслей и боли. Всё внимание прижатого к стене парня обращено лишь к глазам напротив. Единственная удержавшаяся самое долгое время мысль это — «я твой, делай, что хочешь, только продолжай смотреть, прошу, не отводи взгляд». Молчаливое согласие на пленение собственной души. Удачно одинокий туалет служит местом падения гордости. Чья она именно, Юнги или Чимина, до конца не ясно. Сильный захват на собственных запястьях радует блондина до цветных пятен перед глазами. Он уже видит, как эти руки будут душить его или сворачивать шею. Адреналин в крови повышен до невиданных пределов. Его смерть, наконец, пришла за ним. Столь идеального завершения своей никчёмной жизни даже представить было трудно. Ура. Свершилось. Долгожданный конец. Пожалуй, если бы за каждым писателем в момент смерти приходила их Муза, то они бы сдавались без боя, смиренно склонив голову к её ногам. Юнги всегда верил, что так оно и есть. То, что даёт тебе способность парить в чертогах вдохновения должно забрать в итоге свою плату. Поэтому сейчас именно Пак Чимин затаскивает Юнги в кабинку и поворачивает щеколду на двери. Именно этот рыжий мелкий поганец удостоен чести лишить Мин Юнги жизни, покончить с его существованием. Потому что с самой их первой встречи он официально занял пустующий пьедестал личной Музы блондина. Ему Юнги обязан своими самыми популярными песнями и безымянными, никем не услышанными стихами. — Сделай это, ну же, — хриплый шёпот Мина раздаётся в тишине туалета, словно гром, эхом ударяясь о кафель. Он и понятия не имеет, чего просит. Его Муза глупа, как маленький ребёнок. И в данный момент ужасно на него обижена. Это несёт слегка иные последствия, нежели отправление в Царство Мёртвых. Перед смертью писатель обязан создать самое великолепное из всех своих произведений. Но для этого нужно страдать. Только тяжёлые страдания способны раскрыть в нас наши способности к чему-либо или показать, что в нас ничего нет, ломая. Чимин здесь ради мести. Он жаждет страданий Юнги. Он хочет, чтобы тот породил на свет апогей своего творчества. Пак не осознаёт всей тонкости этих материй. Но ему и не надо. Обязанность Музы — вовремя давать человеку определённые эмоции для его произведений. И сейчас парень способен дать мучения, так необходимые Мину. Резкий толчок и Юнги оказывается вновь прижатым к стене, на этот раз кабинки. Его ожидания не оправданны. Мелкий его не убивает, лишь прижимается всем телом. Что? Руки рыжего пытаются освободить старшего из одежды. До Мина начинает доходить суть его действий. — Пак, блять, Чимин, ты что творишь? — змеиный шёпот. — Заткнись, — вслед за словом летит кулак прямо в линию челюсти. С губ блондина стекают алые капли, пачкая светлую майку. — Я не хочу говорить с тобой, ясно? Я тебя ненавижу. Ты жалок и ни на что не способен. Ты просто очередная смазливая дырка, слышишь? Я даже знать не хочу, как именно тебя взяли в BigHit. А теперь просто заткнись. Думаю, всё происходящее тебе знакомо. Слова отпечатываются на коже. Чужие прикосновения сопровождаются адской болью. На шее, запястьях и спине уже виднеются раскрывающиеся бутоны гематом. Пак разворачивает старшего к себе спиной; руки ложатся на худые бёдра, крепко сжимая. Его горячее дыхание опаляет шею Юнги, прибавляя ещё пару градусов к царящей в его теле лаве. На самом деле его кожа по странному ледяная, и Чимину приходиться быть аккуратней, чтобы не обморозить пальцы. Мокрый язык скользит по шее вниз до первого позвонка. Обводит его невыносимо медленно, по кругу. Язык сменяют зубы, вцепившиеся в покрывающую кость позвоночника тонкую кожу. Яркий след от укуса мерцает красным перед глазами. Чимин кусает уши Мина, надплечье, шею, впивается зубами в загривок и почти по-звериному утробно рычит. Он слышит тяжёлое дыхание блондина сквозь пелену своего наваждения и от этого по всему телу разносятся импульсы удовольствия, а кровь приливается к паху. Рука забирается под светлую майку, оглаживает впалый живот и приходит по груди, задевая соски. Всё идёт как-то по пизде, но сейчас это волнует его меньше всего. То, что происходит между ними слишком сомнительно, чтобы вникать. Расстёгивать пояс и молнию брюк на другом человеке дрожащей рукой оказывается не удобно, но Пак с этим удачно справляется. Юнги принимает очередную попытку к бегству, пытаясь уйти от чужих прикосновений и вырваться из огненного плена. Он отталкивает младшего, заносит руку для удара и его кулак встречается с лицом Чимина. У рыжего пошла кровь носом и разбилась губа, он морщится от боли и кидает на хёна озлобленный взгляд. Их силы не равны — у блондина нет и шанса. Пак бьёт Мина под дых, сворачивает руки за спину и вновь вжимает в многострадальную стену. Блондин издаёт сдавленный хрип и расслабляется в чужих руках. Всё вокруг кружится и плывёт, сознание абстрагируется от внешних раздражителей и затемняет свет перед глазами. Обморок от переизбытка адреналина и сильной головной боли становится спасением. Все дальнейшие действия рыжего проходят незамеченными и не встречают никакого сопротивления. Враг повержен и его тело полностью во власти победителя. Чья-то гордость пала, оставив после себя лишь отчаянные крики совести. Чимин не осознаёт, что происходит. А Юнги мысленно уже вырыл могилу для себя и погибшего этой ночью вдохновения.