the cold of Antarctica

«Два солнца стынут, — о Господи, пощади! — Одно — на небе, другое — в моей груди. Как эти солнца, — прощу ли себе сама? — Как эти солнца сводили меня с ума! И оба стынут — не больно от их лучей! И то остынет первым, что горячей.»  — М. И. Цветаева. POV Юнги Юпитер пал. Нет, он не был разрушен или взят в плен. Просто он видел, как взрывается Солнце. То самое Солнце, что грело и даровало жизнь всему Млечному Пути. То самое Солнце, что ласкало своими лучами каждую планету и делилось своим сиянием с Луной. То самое Солнце, в которое Юпитер был безнадёжно влюблён. Этот взрыв уничтожил всё, что находилось на его пути. Этот взрыв унёс с собой жизни планет и их спутников. Юпитер видел, словно в замедленной съёмке, как огненная волна настигает его сестёр и братьев. Юпитер видел и ничего не смог сделать. У него хватило сил лишь на то, чтобы безмолвно рыдать, оплакивая жертв, и ждать своей очереди. Самая далёкая планета была обречена на лицезрение предсмертных мук всей галактики. Вы когда-нибудь видели, как умирают звёзды? Их молчаливые крики и мольбы о помощи, их разорванные на космический мусор тела стали самой прекрасной в своём уродстве картиной, что когда-либо видел мир. Юпитер пал. Пал ещё до того, как взрывная волна достигла его. Пал в тот самый момент, когда Солнце только начало вырываться из собственной оболочки. Он пал, потому что не смог пережить той боли, что разрывала его светило на куски изнутри. Юпитер пал за бесконечную секунду перед своим уничтожением. И этой секунды мне хватило, чтобы понять: меня никогда не было на этой планете. Я и есть убитый Юпитер. И моё больное Солнце повергло в хаос всю нашу прежнюю жизнь. Оно долго терпело и, когда терпение закончилось, не смогло остановиться. В принципе, я тоже был не намерен останавливать. Потому что моё Солнце важнее всей чёртовой вселенной. Просто есть те, ради которых мы способны не только сдохнуть, но и обратить всё материальное в пепелище, если это заставит их улыбаться. Но я уже не способен дарить улыбку в ответ. Во мне больше нет сил, чтобы притворяться и делать вид, будто всё хорошо. Меня растоптали, и в этом виновен лишь я сам. Здесь нет иронии — вся эта история сплошное разочарование. Как говорится, чтобы написать хорошую книгу, достаточно кого-то убить. И я предоставляю эту возможность тебе, Чимин. Ты со своей пылающей аурой взрыва уже покромсал на мелкие кусочки не только сердце, душу, разум, но теперь ещё и плоть. Стереть меня окончательно вполне в твоих силах. Я притворяюсь писателем очень долго, и мой жалкий, недостойный быть роман заканчивается, обрываясь на предпоследней странице. Писать мне больше нечего. Идеи закончились. Моё существо если и не мертво, то точно на последнем издыхание. Поэтому я оставляю последний белый, незапятнанный грязью моей постыдной исповеди листок в полное распоряжение Пака. Теперь то, какими словами оборвётся данная история, зависит от него. Я уже не в состоянии придумывать красивые эпитеты и метафоры, подбирать афоризмы и цитаты, единственное, на что я сейчас способен — правда. Но, так уж заведено, что читателям истина не нужна. Они требуют лживой трагедии, вычурной драмы и яркого эпоса. Наслаждаются преувеличениями и фантазиями автора, задумываются над философскими вопросами и напрочь забывают о повседневности. Я вымотан. Сегодня я потерял последние силы и своё желание жить дальше. Сегодня у меня осталось только воспоминание о тёплых руках и предчувствие чего-то неизбежного. Чиминни. Спасибо тебе, мой мальчик, что заставил забыть, как дышать. Во мне не осталась ни грамма счастья, но в тебе ещё теплится живая душа. Пожалуйста, забудь на ближайшую вечность, что сотворил и что сказал. Избавь меня от жалостливых взглядов и дешёвых извинений. Мне очень хочется увидеть тебя вновь, но это опять закончиться катастрофой. Я постараюсь уберечь нас обоих от этого. Постараюсь спасти то, что осталось в твоей душе. Потому что самому спастись мне уже не дано. Я останусь рассыпаться песком в твоём прошлом. Это звучит так же странно, как и всё предыдущее, но мне кроме этого, действительно, ничего не остаётся. Те изодранные в хлам материи, что когда-то звались мной «смыслом», сегодня выброшены на свалку. Как и я сам. Если сейчас я открою глаза, то увижу потрескавшийся серый потолок клубного туалета. Если я открою глаза, то окажусь в печальной реальности. Если открою глаза, то придётся принять всю ту ересь, что только что случилась. Запах хлорки и чего-то непонятного раздражает слизистую носа; в глаза ударяет тусклый, режущий свет одинокой лампочки; на полу ужасно холодно — меня от этого бьёт дрожь; всё тело свело от долгого нахождения в неудобной позе. Единственное, что мне сейчас нужно — покурить. Выкурить пачку сигарет и тихонько умереть от рака лёгких. Добить, наконец, это тело. Знаете, когда ты на протяжении долгих двадцати минут находишься в отходнике после обморока на грязном полу в кабинке туалета, то неосознанно начинаешь себя жалеть. Начинаешь думать, что не заслуживаешь такого отношения к себе и всего этого дерьма тоже не заслуживаешь. Именно из-за подобных мыслей больше всего хочется разреветься, как маленькой девочке, и начать выть в голос. Может, кто услышит и придёт на помощь? Но никто не придёт, я знаю. Такое со мной уже было. В подобных местах люди сами себе не нужны, что там о других говорить. Мне стыдно плакать, но за каким-то хреном я это делаю. Слёзы должны быть у тех, кто чувствует, но я ведь нет. Я не чувствую. Я не хочу чувствовать. Рыдай больше, Мальвина, и режь руки, Пьеро спился, повесился в ванной. Твои же локоны сверкали на солнце, Но кто теперь снимет депрессии чары? Мне, блять, больно. Впервые в жизни я осознал: насколько человеческое сердце ранимо. Насколько моё сердце ранимо. Печальные люди слонялись в округе, Пустые глаза открывали нам правду, В пустых супермаркетах ночью и пьяными, В поисках пленяющего счастья. Я не привык проявлять эмоции даже наедине с самим с собой. Сегодняшний день перевернул всё, что мог, с ног на голову. Тебя звали на вписку, а я умер; Тебя любили так сильно, мадам Кюри, Тебе больше неважно ни грамма, А я стал свидетелем жизни финала, Мальвина.* В моей книге я останусь пеплом. Пеплом сожжённых страниц, на которых выведена чёрными чернилами моя история. Я уверен в том, что Чимин всё придаст огню. Ведь это в его стиле — сжигать за собой мосты. И теперь мне страшно. Страшно, потому что Пак Чимин божественная муза, но вот писатель из него ещё хуже, чем из меня. Чимин обязательно сожжёт все мои рукописи со словами «не дури, хён, это слишком грустно» и испишет последний листок глупостями. Он напишет всё так, как любят читатели: с ярким эпосом и вычурной драмой. И тогда от меня ничего не останется. Хотя, наверное, оно к лучшему. Я исчезну из этого мира и вернусь обратно к звёздам. Я слишком долго пытался понять их молчаливую лирику и буду счастлив с ними спеть. И эта будет ещё одна песнь, посвященная моему глупому Солнцу.