The jetset life is gonna kill you.

— Майк, ты точно этого хочешь? — Было бы странно, если бы я ответил «нет», ты так не считаешь? — Нет, абсолютно ничего странного. — Но я бы хотел этого. Действительно хотел бы. Меня практически бросило в жар от нервов. Мне срочно нужно как-то выкрутиться, но он мне уже пару раз прямым текстом сказал «хочу», если я продолжу его дразнить, то мне будет намного хуже, чем сейчас. Но я иду на риск, мне кажется, не зря. — Но если я не захочу, ты же меня не заставишь? Идти напролом, как смысл жизни. Майк ушел в себя, или задумался над вопросом, или его окончательно накрыло. Я склоняюсь ко второму, ведь не думаю, что он уже около пяти минут лежит и что-то упорно разглядывая в одной единственной точке где-то на стене, что бы понять: заставит он меня, или нет? Резко вставая, он приносит мне дикую боль, но сейчас ему похер. Не уверен, что я для него вообще есть тут, или что он не считает меня выдумкой своего сознания… Я не знаю, в случае с Майком вариантов может быть бесчисленное множество. Быстрым шагом он уходит куда-то, либо в ванную, либо на кухню, он не обулся и его шагов совершенно не слышно. Но кроме кухни и ванны вариантов больше нет, как, собственно, и комнат. Я лежу и смотрю в потолок. А что мне еще, блять, остается делать? Ходить кругами от нервов — я не могу, а интерьер этой комнаты я итак знаю, ничего нового в нем не появлялось. Разве что пыль… И вот я никого не трогаю, рассматриваю себе пыль на моих полках над чудным черным столом с тонной рисунков и зарисовок, как возвращается Майки… — Выпей. Он подает мне таблетку и стакан воды. Таблетка не похожа на обезболивающее или чего-то в этом роде, она похожа на марку и не скажи мне Майк выпить это, думал бы, что это и есть самая обычная почтовая марка. Если исходить из моих познаний в различных веществах, марки «выпивают» только в случае если это никакие нахер не марки, а определенная наркота, на них нанесенная. — Майки, я не буду. — У тебя есть выбор, как, собственно, и обычно: ты приносишь удовольствие мне или себе? Черт. Если переводить его слова, то мне получается нужно выбрать между наркотиком или минетом родному брату. Я не готов к такому точно… К тому же, выйдет, что — Давай сюда свое дерьмо. Что это? — Ну, а что я употребляю чаще всего? — Майк… Я не знаю. — Вот такой вот заботливый брат, выступающий против зависимости и с ЛСД в руке. — Ясно. Продолжать разговор не хотелось ни капельки, тем более по такому ахерительному поводу, тем более, с такой охерительной темой… Просто беру и проглатываю эту таблетку. Крышу сносит сразу. Голова кружится, тело прям отделяется от оболочки и… Меня тошнит. Ком проходит вверх по горлу и через секунду на полу рядом с кроватью уже лежит весь ужин. Но меня при этом не отпускает. Комната вокруг деформируется, и словно кривляется. Стены просто ходят туда-сюда. Это так забавно и… смешно. Да, это очень весело! Меня прорывает безудержный смех, который я так ненавидел видеть у Майки. Блядонутая ирония, сколько глав моей жизни она будет заниматься преследованием? Мне все равно. В голове одна лишь радуга и единороги, ею же блюющие. Теряю Майка из виду, хотя и не слышу, чтоб он уходил, теряю мир из виду, но уже слышу, как он громко топает уходя от моего скудного разума. В конечном итоге, меня вырубает и я лишь чувствую, что кто-то меня подхватывает, чтоб я не грохнулся в собственный же ужин.

***

— Майки?! — М-м? Я тут, справа от тебя. — Что со мной было? — А что ты помнишь? — Я помню все, я не понимаю, что это было со мной. — То, что вызывает зависимость. Ты со мной? — Ни за что. — Удачной ломки… Ладно, если что, я на кухне, без меня их не бери, если возьмешь дозу больше, чем нужно, твой завтрак окажется на полу. — Я еще не завтракал. Да и вообще, какой завтрак? — я глянул на часы, — два ночи на часах, давай лучше спать. — За-ну-да. — Я уберусь за собой. — Я боюсь, с этим будут проблемы. Твое самочувствие — как оно? — Какая доза мне нужна, чтобы спокойно стоять на ногах и не ржать, как идиот? Сегодня должен Фрэнк в гости прийти. — И что такого? — Ну, как ты думаешь, какая у него будет реакция на «такого» меня? — Просто скажем, что подрались. — Ага, хуями подрались и проиграл. Так? — Всякое бывает… — Не неси херни, сколько мне нужно принять, чтоб остаться в адекватном состоянии, но приглушить боль? — Я не дам тебе принимать для удушения боли. — А разве не для этого ты мне их дал? — Один раз — да. Да и раскрепостить тебя хотелось… Я идиот, знаю. Ты меня не простишь уже, верно? — Нет и ни за что. Ты помнишь, что это уже было, что я уже подсаживался, и тогда я простил тебя. Но не сейчас… Это странно прозвучит, но прости меня. — За что? — За все в целом, и в общем. — Так, стой. Я уже слышал эту фразу… — Тебе кажется, Майки. — Ладно… Еще пять минут проходят в полной тишине, Майки о чем-то думает, а я, кажется, медленно схожу с ума. — Майки. — Что? — Я понятия не умею, как это сказать… — Для начала, попробуй словами и напрямую. — Ты употреблял? — Блять, еще раз спросишь это, и я тебя уже не под кайфом бить начну. — Мой брат настоящий ублюдок, заебись. — Спасибо, я и без тебя знаю, какая же я мразь. — Ты не мразь, не ври себе и мне. — Ты себя видел? Ты просишь у меня дозу, чтобы заглушить боль. Не для кайфа, не от херовой жизни даже, а как обезболивающее, сука, обезболивающее! — Обычное мне не помогает. Выбор очевиден. И вообще, мне, по-твоему, не стыдно? — Не должно быть, вообще-то. — Но мне стыдно, братишка, мне стыдно. — Держи. Это создание, логику которого я не пойму никогда, протянуло мне марку. Немного удивленный его действием, я беру небольшой, но такой ценный кусочек материала. — Тут ровно столько, сколько тебе и нужно. Поешь потом, чтоб не стошнило. — О`кей. Вместо того, чтобы просто проглотить марку, сначала кладу ее на язык и недолго держу ее во рту, начиная получать от этого удовольствие, а это очень плохо. Снова сносит крышу и отделяет сознание и тельца, весело и легко. Я не знаю, что мне делать, чтобы перестать непрерывно смеяться. Я по-прежнему схожу с ума, только теперь у меня по крайней мере есть причина: я употребляю наркотики. Котики-наркотики. Немного прихожу в себя, если так вообще можно сказать… Ну, по крайней мере, я перестаю ржать. Но проблема заключается в том, что это меня радует. И я начинаю снова. Тем не менее, проходит минут пять, или десять…, а может вообще пятнадцать секунд? В общем, некоторое время, и я уже понимаю, что я снова на полу. Взволнованный Майки, сидящий на корочках надо мной. Пустота… Блядская всепоглощающая пустота, которая пожирает меня полностью и даже потрохов не оставляет. Возвращается страх, ведь я боюсь темноту, я боюсь пустоты, пустота — это одиночество. В пустоте нет Майки, Рэя, Фрэнка и нашей группы, в ней нет жизни или смерти. Пустота — это своеобразный Ад, вечный и мучительный. И я в ней, я снова в пустоте…

***

— Джи! Джерард Уэй, блядь ты недоделанная, вставай! — Я, блядь? Что я уже пропустил? — Фрэнк пришел.