The jetset life is gonna kill you.

       — Твою мать, Майк!        Лежа наполовину в душевой, наполовину на кафеле, мой брат прямо сейчас лежит головой вверх и захлебывается в своей рвоте. Я от наркотического опьянения протрезвел, ей-блять-богу.        Я за доли секунд подлетаю к Майку и переворачиваю его, давая рвоте выйти. Я знаю, что нужно затащить его в душ и дать выблевать очередное дерьмо, которым он решил устроить себе гребанную передозировку. Черт, Майк, зачем?        Затащить его обратно в душ — не такая уж и простая задача, должен я признать. Кое-как, через боль, которую не могут сдержать даже наркотические соединения в моей крови, я усаживаю Майки у себя между ног, хрен знает как включаю душ, и пытаюсь вызвать у этого идиота рвотный рефлекс. Давлю на живот, толкаю ему пальцы в глотку, но не срабатывает ничего. Одной рукой одновременно давлю на живот и держу его кисть в попытках найти пульс.        — Давай, Майки, мать твою, давай! — Мой крик приглушает вода, но не слишком. И я слышу, как Фрэнк копошится в ванной, как срабатывает сливной механизм и, кажется, понимаю, почему с Майком вожусь я, а не Фрэ.        Я чувствую, как слабеет пульс, который я итак нашел с трудом. Меня начинает накрывать паника в смеси с истерикой. Начинаю просто кричать, чтобы дать эмоциям выйти, но выходит, что только пугаю Фрэнка. Он старается не смотреть на душевую кабинку, что меня бесит, но пизды и лекций я ему потом дам. Максимальная концентрация на Майке. Черт, ему что, так тяжело проблеваться?! Раньше никаких проблем с этим, как бы это не было противно, не было.        — Пожалуйста Майки, прошу тебя. Умоляю, родной, прошу, не оставляй меня, — его пульс становится совсем слабым, я совсем не чувствую его, — солнышко мое, Майки, не надо.        Я рыдаю, но душ смывает слезы сразу. У меня не получается. У меня не получается его спасти.        — Если ты умрешь, я вскрою себе вены и перед тем, как умереть, напихаю туда всей наркоты, что у нас осталась.        Я снова надавил на живот и «пощекотал» пальцами его горло, и он, наконец, вырвал гадкой жижей, которую сразу же смыла вода.        — Не… не надо…        Едва расслышав его слова из-за душа и слабости его голоса, я понял, что он, блять, живой. Почти зеленый, в полу-обморочном состоянии, но, мать его, живой. Он дышит и его пульс стал немного быстрее.        — Господи, спасибо. — Я покрываю его шею и начало позвоночника легкими поцелуями, шепчу благодарности, прижимая ближе и ближе, словно пытаясь убедиться, что он точно рядом, тут и со мной.        Я замечаю, что на стенках кабинки кровь. Кисти Майки все в порезах, не слишком глубоких, он от них не умрет, но болезненных. Братишка, зачем?        — Солнышко мое, зачем? — Мои руки начинают дрожать. Просто зачем он это сделал? — Хотел умереть, бросить меня одного? Я же чертовски люблю тебя…        — Под кайфом я думал, что если буду бить кистями по стенкам кабинки, то кровь будет вытекать быстрее. — Мой брат — идиот. Он издал звук, который в нормальном состоянии был бы смешком.       — Майк, никогда так не делай больше.        — Джи, я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Выкинь меня из головы, а затем — из жизни.        Что он несет? Он все еще под кайфом или что? Просто не понимаю, откуда у него такие мысли. До этого он два месяца просто не выпускал меня из дома, а сейчас буквально выгоняет, когда я пару минут назад предотвратил его смерть. Что с этим парнем не так?        — Ребят, я не хочу вас прерывать, но давайте отмоем эту кровь и перенесем вашу ебанутую парочку на кровать? Если тут никто не помнит — у меня гемофобия.        М-да. И вместо того, что бы спасать моего брата, ты матерился и блевал. Гемофоб херов.        — Фрэнк, можешь выйти? Мы тут говорили, между прочим.        — Вы же понимаете, что вы в душевой кабинке?        — Я похож на слепого человека, не ориентирующегося в пространстве?        — Хм… Дай-ка подумать.        Идиот. Ей богу, иногда Фрэнк бывает самым настоящим идиотом, которого очень сильно хочется ударить по башке, но нельзя, потому что все остальное время он — тот самый человек, который вытянет твою задницу из любого ада, и еще поблагодарит за приключение. И все же, моменты, когда он осуществляет свое превращение в долбоеба, — бесят. Тем не менее, он удаляется из ванной и закрывает за собой дверь. Одна проблема решена. Теперь нужно понять, что за нахер с Майком.        — Майки, почему ты не хочешь меня видеть? — Мой тон крайне настойчиво требовал ответа.        — Потому что я приношу тебе одну лишь гребанную боль, Джерард, — он сделал паузу и начал говорить тише, — сегодня ты был в больнице из-за меня. Из-за того, что потерял так много крови, что потерял сознание. Из-за того, что ты можешь стоять на своих тощих ногах только под кайфом, — не смотря на то, что его голос очень слабый, он насквозь пропитан болью и самоненавистью.        Я никогда даже не задумывался, как чувствует себя в этой ситуации Майк, что он держит в себе, и что за маской «а ля каменный фэйс», тоже есть чувства, совесть и любовь. Ему действительно чертовски стыдно за то, что он делает под наркотиками, даже нет… Он ненавидит себя за то, что он делает, когда не контролирует себя совершенно.        Единственное, чего я не понимаю, с чего он взял, что я — тощий? В последний раз, когда я становился на весы, во мне было девяносто кило мяса и жира. Так откуда он взял, что я — тощий?        — Тощих ногах? Во мне девяносто килограмм, Майк.        — Джер, да, тощих. Ты даже не заметил, — он снова замолчал, но подождав минуту, решил продолжить, — как ты скинул очень много веса. Девяносто кило в тебе было два или три месяца назад. Ты так же не заметил, как стал курить по семь — восемь сигарет в день, убивая свой прекрасный голос, что перестал рисовать и петь. Ты не пишешь песен и стихов, как раньше. Ты много думаешь и почему-то считаешь, что я этого не замечаю. Ты изменился, Джи, — он опять сделал паузу, а я почувствовал капли слез на своей руке, — я изменил тебя… но не хотел этого.        Он все же закончил свою мысль. Теперь я должен вправлять этому мелкому и немного дрожащему долбоебику мозги.        — Майкл Джеймс Уэй, перестань занимать свой мозг херней. Я люблю тебя. Да, я люблю тебя, как брата, а ты меня, как парня. Но суть остается прежней: мы жить друг без друга не можем. Если я уйду, то ты, вероятнее всего, совершишь суицид, а я загнусь в какой-то канаве от передозировки, — его передернуло, — не думаю, что это то, чего ты хочешь для себя… и чего ты бы хотел для меня. Так что ты спокойно можешь выгнать меня на улицу, только проживу я не долго. Или мы можем бороться и с твоей, и с моей зависимостью, подлатать мою тушку и забыть о том, что ты делал сегодня. Итак, тут выбираешь ты, — выразил я все коротко и, надеюсь, ясно.        Он спокойно выслушал меня, и, пусть я не видел его глаз, но по-моему, он даже не моргал, когда я говорил. Еще минуту он тихо сидел у меня между ног и, по всей видимости, думал. Мы оба понимаем, что если решим отказаться от наркотиков, то это будет тяжелее для него, чем для меня. ЛСД не вызывает слишком сильной зависимости, отказаться от экстази я смогу, а вот что принимал Майк кроме ЛСД и курения травки, я понятия не имею.        — Д-давай… бороться? — Скорее спрашивает он у меня заикаясь.        — Спасибо, братиш.        Я целую его в висок и прижимаю к себе еще сильнее. Уверен, что мы справимся. Я почему-то верю, что он справится, что мы справимся.