Без времени

      Саске восстановил портал не таким, каким создал его Ивао. Но этого и следовало ожидать, пространственные техники надо подхватывать до того, как они почти разрушатся. Его выкинуло в гущу леса на пару часов пути севернее от того места, где оказался Отсутсуки, и эти часы он преодолел за несколько секунд, сжигая чакру в венах и распоряжаясь неприкосновенным резервом.       Если бы Наруто узнал, он поджал бы недовольно губы и посмотрел бы своим тоскливо-злым взглядом. Последнее время — после того, как они потеряли право вмешиваться в жизни друг друга, — он делал именно так. Саске ненавидел эти взгляды. Ненавидел то, что не может треснуть Наруто по затылку и отправить спать, когда круги под его глазами превышают мыслимые пределы, и что Наруто, вместо криков и ярости, стискивает зубы и молчит. Саске ненавидел, что укрывать придурка пледом можно, только когда тот глубоко спит носом в документах. Ненавидел понимающий взгляд Шикамару, который временами заходил в кабинет не вовремя. Ненавидел, но молча терпел.       Они многое терпели. Теперь Саске сомневался, что это был правильный путь.       Он упустил Ивао у излучины реки, через почти восемь часов погони. Последние следы стерлись в воде, а запах чакры улетучился, смешавшись с терпким ароматом влажной земли. Вокруг стрекотала агрессивно настроенная жизнь, временами затихая, и тогда Саске чувствовал приближение чего-то огромного и хищного. Он пережидал, пропуская это что-то, а более мелкая живность отвечала ему тем же. С теми, кто хотел поохотиться, приходилось разбираться, но чаще всего Саске передвигался слишком быстро для здешней живности.       Это было знакомо. Неизвестный мир, чужеродная фауна, пытающаяся сожрать чужака, агрессия извне, но удивительное спокойствие — ты на своем месте, наедине с неподкупной природой. Вдали от сомнений, тревог и Наруто, который смотрел невозможным взглядом и не решался улыбнуться. Во время своих путешествий Саске часто перемещался в миры, принадлежащие Кагуе. Тогда ощущение сознания Узумаки почти пропадало, оставаясь лишь ниточкой знания — жив, и можно было спокойно дышать и спать, не видя кошмаров. Сейчас же сосредоточенный разум Наруто чувствовался очень ясно — что для их связи несколько дней пути и многие мили? — и через него Саске постепенно составлял картину мира. И, пожалуй, узнавал его.       Если это и правда он, тот мир, описанный в свитках Кагуи, то им следовало как можно скорее убираться отсюда. Пока дремлющее в глубине материка чудовище не пробудилось. Ивао был полным психом, если и правда решил заполучить чакру Рикудо-сеннина именно здесь, в мире, где кто-то из предков проклятого клана решил в очередной раз украсть у великого древа Шинджу плод чакры, но не рассчитал сил.       Если придется повторить тот бой, в котором они победили Десятихвостого… если придется сразиться… Саске не сомневался, что на этот раз у них не выйдет.       Решение Наруто увести людей как можно дальше от суши, к океану, было предсказуемым, но единственно верным. И Ивао понимал это так же четко, как и сам Саске. Нельзя было задерживаться здесь. Поймать Отсутсуки не удалось, а значит, надеяться, что удастся поймать потерянный след, не стоило. Саске остановился у залежей валежника — незнакомые растения хищно шевелили сплетенными ветвями и, кажется, охотились в воде, — когда почувствовал резкий всплеск волнения, исходящий от Наруто. Он нахмурился, стараясь уловить пробившиеся сквозь стену чувства, а когда понял, чем они вызваны, почувствовал, как что-то обрывается внутри.       Это тоже было ожидаемо. И жестоко.       На то, чтобы сориентироваться на местности и выбрать правильное направление, ушло несколько драгоценных секунд. Саске взмыл в воздух в покрове Сусано, мало заботясь о том, что его могут заметить.       Где-то там, далеко, клон Наруто почувствовал чакру Учихи Итачи.

***

      — Можно? — спросила Цунаде, замерев далеко за зоной, куда доставали хвосты лиса. Дремлющий Девятихвостый приоткрыл один глаз, смерив ее огненным взглядом. Седьмой, облокотившийся на его переносицу, что-то негромко сказал, и лис, успокоенно поворчав, снова заснул.       — Конечно, Цунаде-сама.       — Это раздражает, знаешь, — заметила Пятая, осторожно приближаясь. Девятихвостый ее игнорировал, посапывая и скребя землю хвостами в такт.       — Прости, баа-чан, — через несколько минут вздохнул Наруто, потерев руками лицо, — отвык.       — Это тяжело, — согласилась Цунаде, останавливаясь совсем близко. Седьмой спрыгнул с морды лиса, но остался рядом, облокотившись на шерсть около носа. Девятихвостый демон, находящийся так недалеко, пугал до дрожи. — Я умерла? В твоем будущем?       — Нет, — спустя несколько минут тишины отозвался Седьмой.       — Тогда почему же я до сих пор не вправила тебе мозги, глупый мальчишка?! Что еще за Цунаде-сама?! — разозлилась она. Девятихвостый тихо заворчал, не открывая глаз. Пятая тут же отпрыгнула, встревоженно хватаясь за оружие. Наруто, нахмурившись, треснул лиса по носу.       — Не ворчи на баа-чан, рыжая задница!       Рыжая чакра, приобретя вид щупальца, с размаху шлепнула Седьмого по голове. Цунаде напряглась еще больше, но конфликт, по-видимому, был исчерпан. Это были очень странные отношения. Годайме совершенно не собиралась в них лезть.       — Раньше ты умел говорить, а не приказывать, — выдохнув, заметила она.       — Раньше я был глупцом, верящим в новый лучший мир, — пожал плечами Седьмой. Лис раскатисто вздохнул, чуть дернув брылями.       — А сейчас?       — А сейчас новый лучший мир настал и оказалось, что просьбами ничего не добьешься. Все непросто, баа-чан. Защищать их, не заводя лишних связей, куда проще, чем переживать за каждого, с кем знаком.       — Вот как, — разочарованно процедила Цунаде.       — Он знает каждого шиноби Альянса поименно, — неожиданно оглушительно прорычал лис, поднимая голову и глядя на Цунаде пронизывающими глазами. — И винит себя в гибели любого из них.       — Закрой пасть! — прорычал Нанадайме, но Девятихвостый пренебрежительно его проигнорировал.       — Каждый из его стада знает, чем именно он жертвует ради них. Его любят настолько, что даже со мной и моими братьями сосуществуют без извечных попыток заполучить нас в свои лапы. Его боятся, но все знают, что он придерживается идеалов вашей глупой Деревни. А все, что ты сейчас видишь, женщина, всего лишь последствия глубокой личной драмы.       — Курама! — рявкнул Хокаге, но от Цунаде не укрылся его судорожный вздох, будто пнули в живое. Лис резко развернул к своему джинчурики морду.       — Скажешь, я не прав? Он сломал тебя. И ты сам виноват, глупый мальчишка! Я много раз говорил тебе, что…       — Курама! — теперь в его тоне была лишь уставшая просьба. Лис рассерженно клацнул челюстью, зарычал, вибрацией в груди заставляя дрожать землю, но промолчал. Это явно был не первый их подобный спор.       Личная драма? Кажется, Цунаде даже знала, какая.       — Простите за это, Цунаде-сама, — не отрывая от Девятихвостого взгляд, сказал Седьмой. — Ваши люди готовы?       — Готовы, — огрызнулась Пятая, тяжело вздыхая. — Данзо пока молчит, но он точно что-то задумал. Какаши и Ямато следят за ним.       — Говорил же, что его надо убить, — проворчал лис. — Все равно скоро подохнет.       Цунаде прищурилась. Подохнет?.. Нанадайме вздохнул.       — Курама, ты слишком много болтаешь. Мы не будем никого убивать.       — Ты такой скучный стал, — лис показушно зевнул. — Уйду от тебя к Учихе.       Наруто улыбнулся. Печально и как-то… разбито? Цунаде не успела осознать эту улыбку, как перед ней снова был Седьмой — непроницаемый и жесткий.       — Гражданские сильно замедлят переход, — заметила Пятая.       — Не думаю, — качнул головой Наруто. — Хвостатые нас отнесут.       Девятихвостый недовольно скривился, махнув хвостами, но промолчал. Разглядывая его исполинскую тушу, Цунаде раздумывала, какая же сила нужна, чтобы контролировать это чудовище?       Нанадайме, до этого стоявший спокойно, неожиданно вскинул голову, будто прислушиваясь к чему-то далекому, а потом встревоженно поднялся.       — Ты все равно не изменишь его решения, — непонятно сказал Девятихвостый. — Даже если отправишься лично. Он не нуждается в твоей помощи.       — Ты ошибаешься, — тихо опроверг Седьмой.       — Ты тоже, — с прищуром подтвердил Хвостатый. — И он. Все мы ошибаемся. Но эта часть его жизни тебя не касается.       — Когда-то давно, все в его жизни касалось меня, — пробормотал Наруто, зажмуривая глаза. Цунаде ничего не понимала, но прислушивалась внимательно.       Лис молчал, разглядывая тонкую фигуру своего джинчурики, на его фоне казавшуюся маленькой и жалкой. Хвосты его, до того неподвижно лежащие, змеями проскребали землю до глины и камней.

***

      Чакра Наруто разлилась в воздухе ледяным ветром. Саске притормозил, хотя цель его была уже близко. Клон Наруто выпрыгнул спустя секунду, остановился совсем рядом, отдыхиваясь, а потом вскинул голову — настороженный и почти испуганный.       — Саске…       — Ты со мной не пойдешь, — отрезал Учиха, не обращая внимания на мгновенно стиснутые кулаки. — А тем более со мной не пойдет клон. Уходи, Узумаки. Это не твой разговор.       Клон Наруто — почти такой же, как и оригинал, обладающий памятью и передающий память, — стоял, наклонив голову набок, смотрел открыто и с тревогой. Явно хотел возразить, но возражать не стал. Выдавил только:       — Мы на севере, у океана.       — Я знаю.       — Я буду ждать, Саске. Вас обоих, — настойчиво сказал Наруто и исчез в клубах дыма. Потребовалось несколько долгих минут, чтобы заставить себя поверить, что это относилось лишь к людям и их защите, а не к чему-нибудь… другому.       И еще несколько более долгих минут, чтобы собраться с мыслями, выровнять дыхание. Убедить себя, что он уже сталкивался с прошлым и мертвецами. Не так это было и страшно, в конечном итоге. Посреди войны и длинных боев, уставший и пылающий злостью, тогда он смог. С тех пор, правда, многое изменилось.       Итачи сидел на небольшой выжженной поляне, у костра. Он явно не пытался скрыть свое присутствие и, даже если и почувствовал приближение Саске, виду не подал. Саске не стал глушить чакру или прятаться. Не видел смысла. Только остановился на краю, у леса, давая себя рассмотреть и рассматривая сам, а потом шагнул вперед.       — Глупый маленький брат, — негромко постановил Итачи, не двигаясь с места. — Ты изменился.       — А ты нет, — ответил Саске.       Итачи склонил голову на бок, задумавшись, а потом легко улыбнулся.       — Вот как. Я так и думал. Садись. Хочешь чаю? У меня осталось немного заварки, а здешняя вода ничем не отличается от нашей.       Саске сел напротив, так, чтобы между ними были пламя костра и дым, скрадывающий черты. Итачи наклонился, помешивая воду в котелке. Он и правда не изменился, оставшись таким, каким Саске его помнил — в момент собственной смерти и в Эдо Тенсей. Непроницаемый взгляд, складки у губ. Горе и сила.       Почему Саске отослал Наруто назад, наивный глупец?..       — Как жизнь? — светски поинтересовался Итачи, пронизывая его взглядом. Задержался на пустом рукаве, челке, скрывающей риннеган, катане за спиной.       — Я так и не простил тебя, — сказал Саске то, что не успел тогда сказать.       — Вот как, — снова повторил Итачи, скрываясь за челкой. Рука его, помешивающая палочкой воду, на мгновение замерла и тут же продолжила размеренный путь.       — Я понимаю, что уничтожение клана было необходимостью. И понимаю, что в нем нет твоей вины. Система шиноби непреложна, и Третий Хокаге не мог ее изменить. Но ты спас меня, пожертвовав жизнью. Заставил ненавидеть себя. Я много думал, но так и не смог тебя простить. Это не то, что прощают, нии-сан.       Итачи вскинул на него взгляд. Палочка треснула в его пальцах, и он вытащил ее из кипящей воды, откладывая в сторону. Хотел что-то сказать, но закашлялся, прикрывая рот, и кашлял долго, до тех пор, пока его пальцы не стали алыми от крови.       Только такой наивный глупец, как он, подумал Саске, прикрывая глаза, чтобы не видеть крови на руках брата, мог считать, что справится без стоящего за спиной Узумаки.       — Прости, — откашлявшись, попросил Итачи. Саске качнул головой, но брат повторил уже иначе, с нажимом и болью: — Прости меня. Я был неправ.       Саске молчал. Кипящая вода в котелке возмущенно булькала, всплывали чаинки в водовороте, сулящем счастье. Возмутительно неправильный чай.       — Тот мальчик… Джинчурики Девятихвостого, — щелчком пальцев оставляя от костра тлеющие угли, сказал Итачи. — Он был прав.       — Он всегда прав, — откликнулся Саске. — У него феерически бесполезное умение брякать все, что придет в голову, с феноменальной способностью попадать в самую суть.       — Он хороший друг.       — Он. Мне. Не друг! — раздельно прошипел Учиха, не желая даже слышать это слово. Он ненавидел и фразу, и обстоятельства, в которых Узумаки продолжал лгать себе и ему, называя дружбой то, что ею не являлось. И, возможно, сейчас это все было нездорово и неправильно — когда физически больно в ответ на обычную фразу, — но Саске хотел цепляться хотя бы за эту иллюзию гнева. Он должен был цепляться хоть за что-то, чтобы не утонуть и не захлебнуться.       Итачи долго молчал, разглядывая брата. А потом достал из плаща с красными облаками два походных стакана, молча разлил чай, молча же протянул чашку Саске. Чаинки всплыли, глядя в небо острыми концами. Возмутительно неправильный…       — Так как же жизнь, — тем самым тоном, из самого детства, мягко спросил Итачи, — маленький брат?       Саске, как и всегда, нуждался в глупом громком Наруто. С его феерически бесполезными умениями и феноменальными способностями. Но того Наруто, в котором он нуждался, больше не существовало. И именно Саске был в этом виноват.

***

      Все получилось как-то само собой.       Они были настолько близки, что это не стало ни откровением, ни хоть какой-нибудь мало-мальской неожиданностью. Просто однажды Наруто смеялся чуть громче, чем делал это всегда — пьянили саке и спокойная нежность послевоенного рассвета, — и Саске смотрел на то, как солнце превращает светлые пряди в розовато-бежевое безумие, а потом решил, что хочет его поцеловать.       Наруто даже не удивился. Возмущенно замычал, потому что как раз хотел допить свою чашу, хлопнул по плечу, высвобождаясь. Проворчал что-то про извращенцев и «я не такой, даттебае», а потом позволил повалить себя на чуть влажные от росы камни и снова поцеловать.       Они целовались, дрались, целовались и снова дрались — Цунаде орала, что они оба загонят себя в больницу, а ее в могилу, но Наруто ерничал и показывал язык, а Саске лишь хмыкал. Отстраивающаяся после Войны Коноха была суетлива и безбашенна, опьяненная победой, и всем рвало крышу счастьем мира и горем потерь.       Саске был все еще не оправдан, а клетки Первого все еще принимали форму их будущих протезов, но им было все равно. Они ускользали от приставленных к Учихе АНБУ с легкостью дзенинов, убегающих от учеников Академии, и Шестой грозился заковать Саске в цепи. Но Наруто ныл и сверкал улыбкой, цепляясь за ладонь Учихи, как клещ, и ему, Герою Войны, было позволено слишком многое.       Они убегали из Конохи, говорили, охотились, тренировались, дрались. Возвращались и снова тренировались, дрались, целовались-целовались-целовались.       Так или иначе, дело должно было дойти до секса, но и он не стал чем-то неожиданным или значимым. Они просто были друг у друга — до той степени близости, когда физический контакт не столь важен. И однажды они очнулись уже на той стадии, когда останавливаться было почти поздно, и Наруто выдохнул, сверкая потемневшими глазами, ляпнул «а, к черту», и Саске решил, что и впрямь, к черту, чего тут думать-гадать.       А потом и Наруто решил, что тоже не прочь узнать, как оно там, у рогатого-копытного-хвостатого, и Саске подумал, что — ну какая к вышеупомянутому разница? — и без особого сопротивления поддался.       Оказалось, что разница, и впрямь, небольшая.       А потом Саске решил уйти из Конохи, но и это не стало ни преградой, ни препятствием. Наруто отпустил так же легко, как отпускал друзей на миссии «В»-ранга. Саске был — и этого было достаточно. Они чувствовали друг друга — мыслями, чувствами, кожей, чакрой, дыханием, жизнью. По сравнению с этим возможность видеть друг друга была столь незначительна, что даже не рассматривалась как важная.       Они метались от ярлыка «друзья» до нескромной пометочки «любовники» с легкостью, с которой это могут делать только на самом деле родные люди. Они могли неделями не видеться, а потом при встрече тащиться в раменную (с пассивного несогласия Учихи) или в уютное непопулярное кафе на краю Конохи (с активного возмущения возжелавшего лапши Наруто). Или могли сорваться друг к другу через три дня разлуки — Саске не успевал толком отойти от Деревни, как Наруто уже бежал следом, цеплялся горячими руками и улыбался дико и безумно. Саске называл его идиотом и с выработанной годами невозмутимостью велел валить куда подальше, но уже обнимал, срывал одежду и скользил ладонью по шрамам — знакомым наперечет.       Они с равной легкостью могли не расставаться неделями — на миссии, когда удавалось уломать Какаши-сенсея дать совместное задание и убедить Саске на него пойти, — и не видеться месяцами, когда Учиху заносило далеко-далеко, а Наруто пропадал в чужих Деревнях.       Наверное, именно это подкупающее, безграничное доверие и уверенность друг в друге их и сгубила.       В какое-то из бесчисленных возвращений Саске в Коноху — после длительного, почти полугодовалого отсутствия, — они привычно улыбнулись друг другу и пошли пить чай на Монументе Хокаге. Они чувствовали друг друга настолько хорошо, настолько всецело, что не нуждались в физическом контакте — по крайней мере тогда. Их связь — именно ментальная связь, эмоциональная, — перекрывала любую физическую близость.       Это казалось игрой, а Наруто продолжал утверждать, что Саске ему как брат. Лучший и единственный из друзей. И Наруто любил Саске как никого, но даже не догадывался об этом, а Саске был слишком горд, слишком неопытен в общении с другими людьми, слишком надменен, чтобы просто взять и вправить Наруто мозги. В конце концов, они были детьми, воспитанными в войну. Никто не учил их любить.       И никто никогда не говорил им, как отличить любовь от дружбы.       Тогда казалось, что ничего не может измениться. Саске прожил в Конохе несколько недель, наполненных беседами (в основном односторонними) и тренировками, а потом снова ушел почти на полгода.       А вернувшись, узнал о помолвке.       Случайно узнал — гудела вся Коноха, а он просто проходил мимо чрезмерно болтливых гражданских девчонок. Они заливисто смеялись, обсуждая красоту невесты и великолепие жениха, а Саске слушал их ровно пятнадцать секунд. Потом развернулся и тут же пошел прочь — по улицам и вызолоченным солнцем крышам.       Он… не чувствовал ничего особенного. Только недоумение и неверие. Легкую злость на то, что идиот не сообщил сам — орлом или конохским ястребом. Мог просто позвать, и Саске бы услышал. Он не ощущал ни ревности, ни желания удержать — тогда казалось, что ничего не изменится. Потому что — это же были они. Как кто-то мог изменить то, что было между ними?       Наруто догнал его на равнине близ границ с Суной. Подбежал, остановился, переводя дыхание. Саске посмотрел на него, собирался съязвить… И неожиданно задохнулся осознанием. Вдруг накатившим — сильно, с оттяжкой, как хлещет в скалы приливная волна.       — Ты чего сбежал, даттебае? — спросил тогда Наруто, все еще улыбаясь. А потом, разглядев — или почувствовав — медленно побледнел. — Теме… теме, это… я… это ничего не изменит, теме! Мы же друзья!       — Друзья, — повторил Саске, впервые ощущая всю бездну лживости этого слова, и холодно кивнул. Казалось, что если он вдохнет чуть глубже или шевельнется, то рассыпется, как труха. — Да. Поздравляю, добе.       И, развернувшись, пошел к Суне. Наруто догнал его. Схватил за плечо и тут же отдернул руку, будто ошпарившись. Забормотал тихо, пригласил на свадьбу, пряча взгляд в горизонте.       Саске сухо кивнул, попрощался, пошел, держа спину невыносимо прямо. Пыль забивалась в волосы и горчила на языке.       — Саске, — глухо выдохнул ему вслед Наруто.       И Саске сорвался. Развернулся, подскочил, ударил, обагряя пыль кровью несопротивляющегося Наруто. Тут же взял себя в руки, отшатнулся, глядя на застывшее тело. Казалось, что от напряжения разорвутся мышцы: от попытки отступить, вернуться в накатанную колею.       А Наруто лежал на земле, смотрел в бледное, мутное небо и задыхался иссушающей горло тоской.       Через несколько недель после свадьбы Наруто Саске появился в Конохе лишь на пару дней, забрать остатки вещей. Успешно избежал фонящего болью и непониманием Узумаки. Не смог даже подумать, что не так должен чувствовать себя новобрачный. А потом, на выходе из Деревни, его встретила Сакура. Пригвоздила взглядом, полным жалости. Саске чуть не убил ее тогда за это — всерьез и совершенно безжалостно. А потом она сделала ему деловое предложение.       Своя боль мешалась с болью Наруто и это была настолько невероятная агония, что Саске просто нуждался в человеке, который не позволит ему сойти с ума. Но этот человек был занят. Уже навсегда.       И тогда Саске согласился. А потом исчез из Конохи на «миссию» на шесть лет. И на этот раз никто не пошел за ним вслед.       В один из бесконечных дней, когда он забрался так далеко, что Наруто стал незаметным выматывающим присутствием на краю сознания, его неожиданно накрыло такой волной боли и горя, что на мгновение показалось, что сердце выпрыгнет из груди. Он лежал тогда под проливным дождем в богами забытом захолустье, за много-много дней пути от Конохи, и глотал падающую с небес воду вперемешку с кровью, стекающей из искусанных губ. Все пытался подняться.       Лишь спустя сутки, забившись в убежище и с трудом дыша сквозь стиснутые зубы, Саске осознал, что это была не его боль. Не его потеря. Если бы были силы позлорадствовать, он бы позлорадствовал — над идиотом-Узумаки, до которого все доходит спустя чертову тучу времени. Но сил не было, а Наруто, далеко-далеко, за бесконечность дней пути, выл раненым зверем и тосковал о несбыточном и уже упущенном. И в такт его горю скручивался внутри тугой изматывающий комок. Бушевала гроза.       Конечно, в какой-то момент Саске не выдержал. Где-то в глубине души он знал, что так получится. Они не могли скрыться друг от друга даже на разных частях материка: Саске чувствовал Наруто постоянным монотонным фоном, так же как и Наруто чувствовал Саске. И в итоге Учиха вернулся в место, которое никогда не считал домом.       У Хинаты был сын. У Сакуры была дочь.       У Саске был только Наруто. А у Наруто — вся Деревня.       Их — не было друг у друга.       Наруто подлетел тогда почти к границе Страны Огня. Остановился, судорожно втягивая в себя воздух, смотрел неверяще и затравленно. Молчал. Саске тоже молчал, разглядывая его осунувшееся, изможденное лицо. А потом Наруто шагнул ближе, неожиданно оказался совсем рядом, сгреб в объятия, прижался, стараясь вплавиться, врасти в его тело. Горячо и влажно выдохнул в шею, прижимаясь губами к ключице. А спустя минуту вымученно отстранился, болезненно улыбнулся, протянул руку. Позвал домой.       Саске тогда подумал, что нет границ выносливости человеческого сердца. Болело так, что выбивало дух. У обоих болело — но билось. Исступленно выколачивало мгновения бессмысленного существования.       Они вернулись к общению с письменного эпизодического (редкими деловыми сообщениями) на речь так же легко, как делали все, за что брались вместе. Но они не остались прежними. Наруто был Хокаге. Он улыбался краешком губ, вместо привычной широкой улыбки. Он ночевал в Резиденции, либо дома ютился на диване. Он не собирался на семейные ужины, хотя очень не любил есть в одиночестве. Он не шутил. Не язвил. Не огрызался. Он — не был собой.       Он отдавал приказы. Ниндзя Конохогакуре сбивались с ног; Саске иногда их выполнял. Он просил посодействовать с миссиями. Саске выполнял просьбу — ради него. Он просил защитить людей. Саске защищал, но если люди погибали, лишь пожимал плечами.       «Это твоя Деревня, не моя.»       Саске уходил. Наруто ждал. Саске возвращался и снова уходил.       Он не мог долго видеть этих людей. Он не мог долго видеть Наруто. Но и не мог не видеть его вообще. Они оба запутались в паутине, из которой не было выхода. В непосредственной видимости друг друга — но по разные стороны от томящегося в центре паука.       А потом Наруто сорвался. Всего раз, в праздник победы Альянса. Пришел, исподлобья глядя затравленным зверем. Упал на колени, вжался лицом в живот, обхватил руками, зашептал, срываясь на утробные, глухие вскрики. То ли проклинал, то ли просил прощения.       Саске не смог отказаться. Не захотел. Не хватило сил, ничего уже не хватило.       Они хватали предопределенное, словно воровали чужое. Наруто плакал и улыбался — это был последний раз, когда Саске видел его слезы и его улыбку. Они тонули, захлебываясь, путались в тенетах все сильнее и сильнее. Не разговаривали. Ни в чем не клялись. Пили дыхание друг друга и молча прощались.       Они — снова были. До кроваво-алого, рассыпавшегося на мгновения рассвета.       Разумеется, Хината узнала. Разумеется, узнал Боруто. Разумеется, у Узумаки не хватило мозгов и бесчестья даже попытаться это скрыть. И было много слез и много истерик, и Наруто с каждым днем все серел и серел лицом. И в один из дней Саске задохнулся спертым воздухом Деревни — стояло душное выматывающее лето, и виновато было, конечно же, оно — и опять ушел.       И, конечно же, Наруто догнал его. На самой границе страны Огня, подлетел, сжал руку, глянул исподлобья, и на какое-то мгновение Саске вновь увидел в нем ту вышибающую дух уверенность, от которой крошились горы и реки поворачивались вспять. И армии шиноби отступали, прекращали вражду, сменяя хитай-ате на знаки Альянса. В ту секунду Саске отчетливо осознал, что скажет ему Наруто. И, сквозь боль, скручивающую тугим комком живот, он прекрасно знал, что скажет в ответ.       Он не мог причинять ему боль. Физическую — пожалуйста. Моральную — никогда. Причинил уже достаточно. Более чем достаточно.       — Я расстанусь с Хинатой, — сказал Наруто, до побелевших костяшек сжимая его ладонь. — Я уже объяснил ей. Так не может больше продолжаться.       И глядя ему в глаза, в серую от тревоги и усталости радужку, в осунувшееся и изможденное лицо, Саске сказал «нет». Сказал «Мне это не нужно. И тебе не нужно. Очередная твоя придурь, уссуратонкачи, иди проспись». Усмехнулся. И ушел, не обращая внимания на растерянный взгляд, жгущий лопатки, и на боль, с каждым шагом пригибающую к земле.       Эта фраза еще долго снилась ему в кошмарах. Саске просыпался, хватая ртом воздух, а потом долго лежал, глядя на звездное небо, и гадал, кому в этот раз принадлежит ставший обыденностью сон. Чувствовал, как за многие дни пути Наруто смотрит в потрескавшийся потолок и беззвучно сжимает кулаки.       Через два года Саске вернулся, поймал просящий измученный взгляд, и больше они к этому вопросу не возвращались. Наруто больше не был собой. Уставший, безразличный, одинокий, враз повзрослевший — он потерял что-то, что делало его неугомонным взбалмошным шалопаем, умеющим одной улыбкой и непрошибаемой верой изменять мир.       Ответственность, вздыхал Шикамару, выискивая что-то на дне полупустой чаши.       Много войн, пожимал плечами Какаши.       Самые близкие бьют сильнее войн, шептала Сакура и была, конечно же, права. Но Саске не было дела до ее демонов, до чужих выводов и до глупых объяснений.       Просто когда-то у них было что-то, что пролетело сквозь пальцы эфемерной пылью, оставив за собой кровоточащий след. А теперь осталась лишь тень, отказаться от которой оба не могли.       Саске уходил. Возвращался. Снова уходил. Возвращался, вставал так близко, что дыхание чувствовалось на щеке, до темноты в глазах стискивал зубы, чтобы не поддаться, не обнять, не разрушить его жизнь еще больше… Вовремя отступал. Всегда — вовремя. Снова уходил.       Они не считали нужным ничего скрывать, потому что скрывать было нечего. Иногда Саске пересекался с Хинатой, ловил на себе полный тихой боли взгляд и гадал, вспоминает ли она того мальчишку, который умел одной лишь улыбкой затмевать пекущее солнце. Он не ненавидел ее. Она, по сути, была ни при чем. Еще одна исковерканная жизнь.       Их — не было. Они умерли там, на равнине — два не умеющих любить мальчишки, осознавшие все слишком поздно.       Они оба были трусами с кровоточащими ранами на душе. Они боялись потерять то хрупкое, что у них было. А того, кто мог исступленно добиваться своей цели, идя по чужим головам, и того, кто никогда не отказывался от своих слов — больше не существовало.       Они потерялись сами.