Сказочка

Жизнь моя горемычная превратилась в сказочку нелепую, нелогичную и очень страшную… Только с леса дремучего вышел походкою гордою, да провокационною, от бедра, к цивилизации (это если глаза на их средневековые замашки и отсутствие сервиса закрыть), а вот снова по чащобе шатаюсь, как неприкаянный. А лес то в этот раз жуткий, пуще прежнего меня пугающий! Растения все вокруг гигантские, аномальные, а от того еще страшнее, что из них кто зубастый да когтистый выскочить может, и меня к себе уволочь, для непотребств всяких. А мне нельзя — у меня Анечка! Вот папоротник всюду понатыканный здесь один чего стоит. Видимо, кто-то ему по глупости да незнанию внушил, что он дерево, потому и размера вырос соответствующего, все изыскания ботаников современных опровергающего. Колосится, цветет, широкими листами-опахалами свет солнечный перекрывает. Это, получается, что то ли здесь клада немерено, на каждом шагу, то ли логики никакой в нашем фольклоре земном. Скорее всего, второе, ведь я на всякий случай под одним кустиком земельку то сковырнул... Врут фольклористы… ей-ей врут! Не знаю, сколько я по тому лесу брел, но думаю, что очень-очень долго. По крайне мере рассудок у меня помутнился, голова чугуном налилась, а перед глазами галлюцинации всякие материализовываться начали. Тьфу, под грузом судьбы своей тяжкой, да непредсказуемой, даже слова сложные вспоминать начал, ни разу не гламурные, в институте привитые, и до сего момента ни разу не потребовавшиеся. Очередная галлюцинация приняла форму гриба такого здорового, гипотетического моего сытного ужаса, и завизжала басовито, когда я к ней руку свою потянул. Я тоже заорал, а глюк-гриб, пользуясь моим сумасшествием удивлением, прочь кинулся, эффектно шляпку свою аппетитную (особенно на шпажке над костром зажаренную) подхватив, и что-то бурча про невоспитанных страшных эльфах и опасностях, подстерегающих даже в глухом лесу… Как же я с ним согласен то. В той части, что про опасности… Хотя, может и не глюк то был вовсе… Мир то сказочный, логике адекватной не поддающийся… И если так, то… Кошмар какой! И как в таком мире жить прикажете? Вот чем мне здесь питаться? Чем? Я же на говорящее человеческим голосом существо руки поднять не могу (к тому же бегают они так, что иным марафонцам и не снилось), а здесь некоторые и неодушевленные предметы с глазами, руками и языками чересчур болтливыми, всякие гадости исторгающими. Горюшко то какое! Главное не реветь! Не реветь я сказал! В общем, жизнь моя — мрак сплошной и деваться мне некуда неприкаянному. А раз так, то и нечего мне делать на свете белом! Я все для себя решил! Этим покончу свою вторую жизнь… Как его? Суицидом! Хотя самому страшно душу свою же бессмертную губить. Да только сдается мне, что в этом лесу живности всякой страшенной видимо-невидимо. А то что не встретил до сих пор, так это просто время не обеденное. Вот ноченьки подожду и попрет всякая гадость со всех углов. Только «суицидься». Еще и передерутся за право схарчить. За такими мыслями невеселыми вышел к небольшому водоему, который озером назвать язык не поворачивается, а до болота он еще не так сильно оброс тиною и ряской. И как по заказу сразу нежить увидел, волнительно голубоватого оттенка кожи, с хвостом и перепонками между пальцев, на отмели посреди этого недоозера восседающую возлегающую. Селигер, мать твою! Что делать-то? Это я в мыслях думаю, а сам в это время паникую вовсю: — Воды, воды… Кто-нибудь! Спасите! Субъект на кочке слегка удивленно на это бровку приподнял, вокруг огляделся, да от солнечного света, от воды ярко отражающегося, недовольно поморщился. А потом рыкнул внушительно, тут то меня волной пресной воды то и накрыло. Мигом паниковать перехотелось. Тем более в поисках такого персонажа я и мыкался столько времени. — Водяной! — с восторгом кричу, заставляя задумчивого мужчину, в самом расцвете лет, снова недовольно поморщиться. Мне даже показалось на секундочку, что он и не рад мне вовсе. Хотя абсурд конечно. — Ну, Водяной. А ты чего орешь-то? Думу мне мешаешь думать, как вернуть после вчерашней пати… кхм… вечернего променада, полкило отборного жемчуга. Как пить дать этот прощелыга жульничал… кхм… — тут Водяной осекся многозначительно, и взгляд кинул неодобрительный куда-то поверх моей головы. В лес. Словно увидел там что. Только я когда обернулся, ничего подозрительного не заметил: птички поют, деревья поют, зайчики-белочки… тоже поют. Все как в последний час моего блуждания по лесу. Ну, только что пенек посреди дороги появился неучтенный. Когда сюда шел, вроде и не было его. Так это ерунда, которая с остальной ерундой, в этом мире творящейся, ни в какое сравнение не идет. Да и некогда мне, тем более что уважаемый Водяной продолжил речь свою важную, глубокомысленную, более глаз не открывая и отказываясь пошевелиться даже на сантиметр. Ууу, увалень экий. — Думается, уважаемый лесной повелитель самое везучее существо на свете белом. В чистую меня обыграл на вечернем променаде. Так что у меня тут дела огромной важности, а ты орешь, мысли великие спугиваешь. Постыдился бы… А мне и не стыдно как-то. И это все, конечно, интересно и познавательно. Но мне как-то без надобности. Не за тем я сюда явился. — А вы меня разве топить не будете? Водяной на это только лениво левый глаз приоткрыл и зевнул показательно. Но только сдается мне, что в это самое время он внимательно все мои движения по берегу контролировал. — Да зачем? Иди куда следовал. Что ж я изверг какой? Ласково так еще пробулькал, что я от негодования чуть дара речи не лишился (но обошлось). Это что получается? Это я даже нежити сказочной без надобности? Душегубцы фольклорные и те меня ни во что не ставят! Ну ничего… Тогда я сам… Своими руками… И пусть им стыдно станет! Подаюсь вперед, решительно разгребая мутную воду перед собой руками, не удосужившись даже снять на берегу сапоги и одежду, как все порядочные утопленники. Ничего после себя на этой земле сумасшедшей оставлять не буду! Сгину во мраке забвения полностью, до последнего волоска с головушки непутевой, прекрасной, но не оцененной по достоинству… — Ты куда прешься? — всполошился голубокожий, очень резво подпрыгнув на кочке, угрожающе уперев руки в бока, и негодующе заголосив на одной ноте: — Кыш отседова, поганец! Ишь чего удумал. Да у меня в озере рыбы почитай не осталось, из-за таких вот как ты, умников. Понатопятся, понимаешь, а мне корми потом такую ораву. Что-то водоросли никто жевать не желает… Кстати, — он заговорщецки прищурился, мгновенно снизив экспрессию в подаче своей тирады, — Может в вегетарианцы подашься? Они вроде как народ счастливый, гораздо меньше топятся, чем рыбоеды клятые. Но меня кое-что другое в этом монологе его смутило: — Как понатопятся и кушают? Это что же получается? Это я не умру чтоль? — Естественно нет, — слегка расслабляется Водяной, правильно оценив ситуацию, что суицидиться я передумал. — Русалом станешь…и будешь мою рыбу жрать! — Ну допустим. Но разве вы не хотите меня подчинить, поработить и воспользоваться? — недоверчиво спрашиваю, уставившись в пронзительно аквамариновые глаза, скрытые под тяжелыми веками, и на всякий случай решаю немного обидеться. Заранее. А что? Имею полное право. Все хотят, а этот выделывается! — А что? Есть что предложить эдакого? — Водяной неопределенно вертит голубым запястьем, с острыми синими ноготочками на пальцах (я так скоро себе комплекс неполноценности от их шикарных маникюров заработаю), заставив меня стушеваться от недоумения и неправильности происходящего. Смотрю неуверенно сначала на него, потом на себя: — А как же… мое нежное юное тело? — Пффф… — этот снова булькает со своей кочки, вроде уже от смеха, а я понять не могу, что не так сказал то. — Нашел соблазнять чем. У тебя даже хвоста нет и чешуи… Я на извращенца по-твоему чтоль похож? У меня ориентация традиционная, нечего тут мне намеки всякие делать. Ого, традиционная! Оказывается и здесь нормальные жители есть, без копыт, проплешин и видов на меня-бедолажечку. Может, мне прямо тут на берегу и поселиться? А что? Никто не позарится и компания хорошая. Кажется, мы даже успели слегка подружиться… Хороший парень, этот Водяной… душевный… — Чего стоишь, зенки вылупил? Вали говорю! Нечего зариться на богатства мои несметные. Самому мало! А то знаю я таких… Ой бедненький я несчастненький… А потом рыбы меньше проплывает, и в ракушках жемчужин не досчитаешься. Ух, так и треснул бы тебя камышом, да двигаться лень! — нежить болотная почесала задумчиво свое рыбье брюхо. — Не уйдешь? А знаешь, если уж тебе неймется совсем, то к Пню трухлявому обращайся… — за моей спиной послышался подозрительный скрип веток, и он тут же исправился: — То есть, конечно, к уважаемому Лесовику Запутовичу. Он, не смотря на внешний вид, мужик то ого-го и сучок у него неплохо работает. По крайней мере, никто из сельских не жаловался, все от него убегают довольные да румяные. Во всех окрестных деревнях рождаемость раза в три повысил! На этих словах, взгляд, против воли моей, спустился Водяному на причинное место. Просто он сам напомнил, да любопытство мое природное, от стресса в спячку впавшее потревожил. Так что сам и виноват! А мне всегда было интересно, как у русалочек все устроено там. Еще ни одного человека не знаю, кто бы этим не заинтересовался. «Там» у него было все в порядке. Вернее не в порядке. То есть вообще ничего не было. Бедняжечка. А я еще страдаю чего-то. Себя жалею. А у людей оно вон как бывает. Вернее нелюдей. Ну с аистами, как у них в мире, проблем вообще нет с рождаемостью. — А можно я все же у тебя тут на бережку отдохну? Одну ночку в мире да спокойствии? А потом уйду подобру-поздорову. — А точно не будешь мою рыбу жрать? А ну клянись. На мизинчиках! Я не стал перечить. Поклялся, что уж там. А Водяной после того ко мне махом подобрел, даже к бережку подплыл поближе, пристально рассматривая и приходя к очередным выводам, нелогичным: — Красавчиком, небось, стать мечтаешь? Я даже икаю от такого заявления неожиданного, ну и немного от пустоты в желудке. Да уж… учитывая местные стандарты красоты передо мной тот еще красавчик… Спасибо, что-то не хочется. — Благодарствую, любезный, — я отвешиваю поясной поклон (вежливость наше все). — Да только мне образ свой привычнее гораздо, да роднее. — Да? — удивляется он. — Странный ты. Помнится времена, когда неприглядные на вид парни сами ко мне в речку сигали, чтоб прекрасными стать. — И что? Стали? — А то как же… правда не все, а токмо, кто утоп от моего недогляду. Русалки то они все прекрасные, будь они не ладны, рыбоеды клятые, иначе, как путников то зазывать? Вот это да. Это я говорил, что народ здесь отсталый? Беру свои слова глупые обратно. Даже в нашем мире (любимом и прекрасном), до такого простого и безоперативного метода изменения лица не додумались. А здесь — полюбуйтесь!.. Правда, посмертно. Но это уже придирки. За разговорами неспешными, высокоинтеллектуальными, мы с Водяным к ночи этого достигли… к-конс… консенсуса. Аккурат после того, как он со дна бутыль притащил, мутного содержания и знакомого спиртового душка. А после рассказа моего душещипательного, так и вовсе жить на берегу предложил безвозмездно, а то и вообще в русала обратить, чтоб и ликом пригож стал. И даже потащил в омут за собой, чтоб не откладывать. Да только его голос посторонний, скрипучий от миссии великой отвлек на полпути. Завершить начатое не дал. И что мне постоянно кто-то мешает? — И мне чарочку налейте, амброзии вашей с бутылечка. — проскрипел пенек глазастый, что все это время за моей спиной безмолвно торчал, обычной деревяшкой прикидывался. Да еще и руку-веточку к сосуду с жидкостью драгоценной потянул, но Водяной шустрее оказался. — Фиг тебе, а не чарочка, — вскипел он, тыкая прямо под сучковатый нос дулю. Помнится, я слышал, что от какой-то нечисти такой прием эффект положительный имеет, да только, не от этого субъекта видимо. Потому что он только глазами хитренькими сверкнул, жемчужным колье при лунном свете блеснул, да поудобнее на бережку устроился: — Нальешь… как миленький. Знаю ведь я, кто может молодцу доброму подсобить, из беды-горюшка выручить, да домой вернуть. Только отвага от него потребуется, да выдержка могучая… не знаю, сдюжит ли, но выбора нет особливого… Тут-то я и протрезвел махом, впитывая информацию, и не забывая зелья мутного в чарочку хозяина лесного подливать, чтобы он с речи не сбивался, да на постороннее не отвлекался. Воспрял я, крылья за спиной расправил от надежды вновь появившейся. Поборемся мы еще! Узнает мир сказочный, что не только пареньки с именами «Иван» на подвиги способны, а и Александры великие на кое-что да сгодятся!