NoTOwn

День светел. Небо как будто вырезали, и на его месте остался блёклый белёсый туман. Бог дремлет, а родные небеса укрывают его прохладной белой периной – мелким, частым, острым снегом. Кончается март, а бурая земля, только начавшая оттаивать и просыпаться, вновь погребена под снежной порошей. Сессо спит, он устал за ночь. Майо, что сидит у лестницы наверх, наверняка слышит его дыхание. В зале светло – тем редким дневным светом, который Пасынки привыкли видеть где угодно, но не здесь. Из-за необычного времени суток здесь едва не пустынно: только Майо, Крыса да Язва. Слепец, как и всегда недвижимый на своём месте, то ли спит, то ли бодрствует: его лишённая зрачка радужка светла и похожа на море в штиль. Язва распростёрся на стуле, его ноги сползают на пол, голова клонится вбок – парень совершенно точно в полёте. Крыса расположилась в уголке, там, где диваны образуют ровный квадрат, одна сторона которого сквозная, а в центре стоит круглый стол. На нём стоят кофейник и пивная кружка, в которую Крыса наливает кофе. Сама она сидит, поджав под себя ноги-жерди, и что-то читает. Изредка она оставляет острым, пляшущим почерком заметки на краях страниц. Тишина полнится звуками дыхания Пасынков, шелестом страниц и едва слышными глотками Крысы. Капает с подбородка Язвы слюна. Хрипит под весом руки дверь. Если на неё опереться ещё хоть немного – она сорвётся с петель. В зал вваливается Хикэн, протии света его лица не видно, но высокую фигуру в плаще до колен, с длиннющей погнутой трубой в руке не узнать невозможно. Крыса дёргается, хочет встать навстречу ему, но что-то её останавливает. Легенда бредёт внутрь, ногой захлопывая за собой дверь и чуть не падая от этого простого движения. Он делает шаг, другой, спотыкается и падает, едва успев подставить колено. Тяжело опираясь на трубу, он пробует встать – видно, как дрожат его ноги – и Крыса не выдерживает. Она вскакивает, подбегает к блондину и перекидывает правую его руку себе на плечо. Медленно помогает Хикэну встать и ведёт его (скорее, тащит) к дивану, опускает на сиденье, так, чтобы голова упиралась в тот угол, где сидела Крыса. Он шепчет: - Ида… - но живот перебивает его громким урчанием. Девчонка, бегло осмотрев друга на наличие ран и не найдя таковых, выбегает из зала под перекрёстный огонь тонких снежинок. Когда она возвращается, Язва уже смещён со стула на дальний диван, а за стойкой сидит Наой. Он оборачивает курчавую, Есенинскую голову к вошедшей и кивком приветствует её. Крыса заходит за стойку, театрально разводит полы кожанки, запахивает её, трясёт плечами и бёдрами, распахивает – и достаёт из-под вылинявшей футболки пакет алого мяса, две головки лука и грушу. Из карманов куртки она вытряхивает целую кучу батончиков, пачек жвачки, и зачем-то зубчиков чеснока. Наой аплодирует. Крыса подвязывает сальные волосы не менее сальной банданой и отворачивается к плите. Парень за стойкой предвкушает: ему, как поэту, интересны и любы Крысиные песни, а она во время готовки всегда заводит одну за другой. Вот и теперь, стоит ей зажечь газ, из горла её льются переливчатые звуки, а в такт им пуржит метель за окном. - На краю бездны, который всё рушится, Мы с тобой развели костёр. В тёмном и яростном пламени сушатся Златые локоны наших сестёр! Не дано объять нам Дальние страны Десницей крылатой Бархат рудых пятен, То твои раны Иль свет заката? Чахлые странники, что Богу молятся, Полой одежд заметая грехи, Помните – Бог ваш на каждой околице Оставил свой отпечаток руки! Шагают сирые… - Завали хлеборезку! Шмара. – Орёт от стены Язва. Видно, голос Крысы вторгся в его больные грёзы и прогнал из них всё ядовитое. Крыса смотрит на него с таким презрением, что парню становится не по себе. Он тотчас смолкает и отворачивается. Наой печально глядит на девчонку – ему песня нравилась, нравился высокий, ритмичный речитатив куплетов и глубокий тон припева. Ему хочется знать, чем кончается песня, ведь ни одна из них не лишена какой-то мысли. По крайней мере, у Крысы, Сердца Трущоб. - Чудесная песня. Споёшь как-нибудь целиком? Глаза Крысы добреют. Она легко улыбается, и в изгибе губ её Курчавый прочитал что-то до боли сладостное, родное и тёплое. Со следующей фразой девчонки он понял, что улыбка её пахнет детством. - Моя мама часто готовила это. Она постелила на стойку полотенце, опустила на него сковороду, сняла крышку – и в залу ворвался сочный запах тушёной печени. Глядя в удивлённо распахнутые глаза Курчавого, Крыса посмеивается и чувствует гордость. Она споро раскладывает горячие кусочки мяса по тарелкам, ставит на огонь чайник, и разносит еду пасынкам. Меньшую порцию берёт Наой, ссылаясь на близость сковородки с остатками. Майо с благодарностью принимает еду, и, как обычно, отказывается от вилки. Наконец, Крыса подходит к своему месту, ставит последнюю порцию на стол и вновь занимает прежнее положение: берёт книгу и подвигает к себе кофе. Хикэн, садясь, чуть опирается на неё плечом, принимается за еду. Девчонка читает, но изредка Разлом её взгляда перескакивает на блондина, цепляясь за малейшие детали: игру света на строгом лице, синюю ссадину, крохотный шрам поперёк верхней губы. Хикэн отрывается от еды, встречает её взгляд, и Крыса замирает: он смотрит на неё с такой благодарностью, что она тотчас забывает последние прочитанные страницы. Этот миг истины рушит Язва, хрипло харкнув прямо на пол. Крыса испуганно вскакивает, идёт к плите шаткой, неровной походкой: чайник уже начал закипать, это видно по струйке пара из его носика. Девчонка заваривает себе кофе, Наой тихо спрашивает: - Нальёшь чаю? - и она, всегда чуткая к его просьбам, достаёт пузатый белый чайничек и отсыпает туда заварки. Вопреки обыкновению, она не добавляет туда ничего, вроде мяты или тимьяна, а спешит вернуться на место, к книге и, уверен Наой, к Хикэну. Но тот сам подходит за стойку, опускает тарелку в раковину и тянется за губкой. К ним, привлечённый вкусным запахом печени, подходит Язва. Он тянет руку к сковороде, но блондин резко зажимает её стеклянной крышкой. Парень, ощерившись, хочет на него кинуться – но застывает под жутким, неземным, насквозь пронзающим взглядом Легенды. Хикэну даже не нужно ничего говорить: Язва понял, что наказан за своё неуважение к приготовившей и её песням. Наой чертыхается: он заметил светлые, благодарные искры в Разломе, ему досадно, что он не смог отстоять Крысу быстрее и раньше Хикэна. Он помнит, что вокруг множество девушек, которых легко пленить максимум за неделю, но именно сейчас понимает, что в них всех упущено что-то важное, то, что есть в Крысе. Сочетание доброты детства с осознанием её неизменной ценности, надёжно защищаемое едчайшим цинизмом и желчным, острым юмором. Крыса, как и он сам, обладает необъяснимой притягательностью одинокого человека, но, в отличие от него, может преступно долго выносить это одиночество. В зал спускается Сессо, на его голове намотано махровое полотенце, он пахнет гелем для душа и немного – снегом. Близится вечер, но матовый свет с улицы не тускнеет. Язва вернулся в свой угол и затих: у него откат и мучительно болит голова. Хикэн, уставший и сытый, дремлет у Крысы на плече. Та неспешно читает, глубоко вникая в повествование, но морщинки в уголках её глаз лежат особым прищуром, по которому Сессо понимает: она сейчас близка к счастью. Отмывший сковороду Наой падает на диван по правую руку от Крысы. Та вскоре закрывает книгу, откладывает её в центр стола и глубоко выдыхает. Её лицо спокойно и сосредоточено. Она достаёт измятую пачку Pall Mall, и Курчавый галантно подносит ей зажигалку. Девчонка молча прикуривает, выпуская первый дым тонкой струйкой, и открывает глаза. В обрамлении сизых, в черноту отдающих мешков они выглядят страшно, бессонно и ясно. - Как после хорошего секса, - произносит она низким голосом, и Наой невольно тянется посмотреть на обложку прочитанной книги. Крыса опережает его. - Куприн, «Яма». - Русская классика, - констатирует Курчавый, в который раз сравнивая Крысу с Кошкой, что плюётся на всё признанное массами. Притом ненависть Кошки избирательна: она с великой патетикой хвастает поглощённым недавно венцом современной прозы, что стоит на вершинах рейтингов уже третью неделю. - Александр… - выдыхает Хикэн, а девчонка, вложив ему в руку свежую грушу, ласково отвечает: - Иванович, с семидесятого по тридцать восьмой, - тихий смех слышен в её голосе, такой пронзительно-добрый в сравнении с её обычным, издевательски-дымным. Наой собирается с духом, прикрывает глаза, и обращается к стенам. - Разъясни мне свой принцип, Крыса. - Который? – и её голос низок, хрипл и сух, как остывший пепел. - Платить по счёту. Говорят, Тану ты отплатила так, что его не видно уже полмесяца. Крыса хрипло смеётся. Вяжется разговор, один из тех, что дилетанты вроде Вилли и Кольта растаскивают по кускам на цитаты. Когда в залу заходит Дон, запорошенный снегом, Крыса замечает: - Вспомнишь лучик… - и льёт дальше свою мглистую, необыкновенно прагматичную теорию. – Вот, скажем, если Дон накормил меня, купив булку, то есть умышленно. Это, без сомнения, доброта. Я помню добро и всегда стараюсь платить соразмерно. Однако. Вот, скажем, как год назад: простак вышел из автомобиля, отнести пиццу на дом, а на заднем сиденье оставил ещё две тёплых коробки. Преставляющаяся с голоду я пробираюсь к машине, открываю дверь через щёлку в окне, и бегу прочь с его пиццей. За это, соответственно, у бедняги вычитают из зарплаты. Однако же, он меня накормил, пусть и косвенно. Я воспользовалась его ресурсом без его ведома. Так что здесь речь идёт так же о доброте. Принудительной доброте. Естественно, я учту это при отправлении счёта, даже в двойном размере – потому что это было несогласованное с ним деяние. Корить меня за такие поступки, ненавидеть, ругать – это личное дело каждого. Несмотря на его к этому отношение, я всё равно учитываю его добро при расплате. - Постой. Ты считаешь воровство у друга его же добротой? – Крыса сухо хмыкнула. - Он же дал мне на это возможность? По сути, позволил украсть у себя. Его приоритет сохранения данных вещей был сознательно понижен до уровня, достаточного для совершения принудительной доброты. Или, говоря твоим языком, кражи. - Почему моим? Это язык нашего общества. - Потому, брат мой. Мы с тобой состоим в куче обществ, лекцию о социальных группах я не буду тебе разворачивать, чай, не школьник. Кража – это безвозмездное хищение принадлежащего другому лицу имущества. В моём же случае оно рано или поздно возмещается чем бы то ни было. Можешь назвать это обменом с согласия только одной из сторон. - Что же, в таком неравноправии мы все по отношению к тебе прозелиты? Не думал, что ты у нас гелиоцентрик. Крыса глухо смеётся. Она смотрит вперёд, рассредоточив взгляд, и едва ли что-нибудь видит. Всё её сознание устремлено внутрь неё самой, свивая эту беседу, сортируя по темам и отмечая важные фразы. - Вовсе нет, детка. Здесь лежит грань между Кошкой и мной. Мир Кошки вертится вокруг Кошки, мой же признаёт, что центральная ось занята не мной, но чем-то выше. - Противоречишь себе. - Ничуть, мой возлюбленный брат. Я не сказала, что ставлю себя выше всех по бессознательной надобности самолюбия во имя сохранения целостности личности. Мой эгоизм. Как ты мог догадаться, имеет вынужденный характер. А сейчас внимание, мой непонятливый брат. При осознании равного с окружающими положения, мой мир заточен на меня. Я сознательно выстраиваю себе нравственное преступление, при том чётко осознаю его мотивы, масштаб и прочее. На это Наой не нашёл, что ответить. Язва что-то вякнул о бреде вшивой псины, но его реплика была всеми проигнорирована. Дон, едва вошедший и уловивший разговор на середине, так и застыл посередь зала, и лишь теперь, отмерев, двинулся к пасынкам. Он хотел умоститься с краю дивана, но там лежали жилистые ноги Курчавого. Наой, заметив намеренье друга, подвинулся вглубь, к стенке, устроив свою голову на тощих Крысиных ляжках, а колени перекинув через спинку, в соседний диванный квадрат. Этим жестом он угодил Язве по голове, тот прыснул струёй ядовитых ругательств, но Наой вслепую погладил его макушку подошвой кроссовка и посоветовал успокоиться. - Не легче было просто поступать, как Кошка? – Спросил робко Дон, усевшийся на прежнем месте Курчавого. – Не платить по счетам? Едва ли не всем было понятно, насколько глуп этот вопрос. Однако Крыса терпеливо ответила на него, не дав Дону почувствовать себя неловко своим насмешливым молчанием. И. пока её голос лился из тонких губ, Сессо задумался, отчего же у девчонки так явно читается эта насмешка даже в молчании. - Ты забываешь, детка, о разнице в наших эго, едва ли эта разница исправима. Поверь: поворот, переломный момент сознания – это не та дорога, по которой можно вернуться. Окружение Кошки, её среда ещё позволяет ей сохранять детскую, ранее нами упомянутую, центрическую модель мира. Все мы вертимся вокруг неё (в её видении, конечно), она не осознаёт в полной мере равноправие наших воль и желаний. Я – осознаю. И, мне же на горе, справедливость не позволяет отбросить осознаваемое ущемление чужих прав. Но я не могу жить в то и дело растущей сделке с собственной совестью, потому иду на уступки. Именно эту уступку я и называю платой по счёту. – Девчонка обвела невидящим взором весь зал, остановившись на снегопаде за пыльным окном. – Для каждого из вас у меня в голове есть особый уголок, отдельный ящичек в шкафу памяти. Там и лежит белый (жёлтый, хе-хе) листок с записями на одной стороне, будь они о сознательной или принудительной доброте, а напротив них – место для галочек, знаков, что эта услуга оплачена. Голос Крысы навёл смуту в людских головах. И первым её слова осмыслил Дон. - Но это же дико! Тебе, Крыса, тебе! бесполезно так отвечать на свои прегрешения! Ты же беднее всех нас! Крыса сдавленно хохотнула: - Придурок, я же спиздила у тебя уйму всего! И ты ещё и жалеешь меня?! Ненормальный! – В этих словах издевка смешалась с горечью в её голосе, а Наой повернул голову, чтобы увидеть острозубую, жутковато-искреннюю ухмылку Сердца Трущоб. А та, отсмеявшись, с глубоким вздохом закрыла глаза, сказала: - Сессо, протри окно, – и замолкла. Вместе с Аки в залу пришёл вечер, а вбежавшая за ним Вилли скуксилась и уселась прямо на Язву, ничуть не обращая внимания на его ругань: она завидовала Крысе. Хикэн вынул тлеющий бычок из её пальцев и щелчком пальцев попал им в пепельницу аж на стойке. После, устроив тяжёлую голову на её тощем плече, вновь опустил веки, а Наой задумчиво болтал ногами и выпускал изо рта клубы дыма. Ночь почти полностью овладела залом, когда в дверь вломилась недавно ушедшая Вилли. Все взгляды тотчас обратились на неё, но, лишь встретив глазами Разлом, она выдала: - Там Олле бьют! Язва издал высокий попугайный крик и расхохотался. Наой со вкусом затянулся и, потушив сигарету пальцами, вымолвил: - Я хочу это видеть. Крыса, легонько шевельнув Хикэна за плечо, шепнула тому: - Идём. Сессо, сдёрнув с вешалки пальто, звякнул ключами. Кольт послал Дона за выпивкой, чутьём угадав характер грядущего события. Митчелл пугливо прижался к слепцу, ища у того вечного спокойствия, но Майо внезапно вскочил, шатким шагом незрячего направляясь к выходу. Пасынки накинули куртки и ломанулись в ночь, а Город целовал им лица острым снегом апрельской метели. Свет фонаря образовывал круг, обозначающий границы ринга. Светлый снег, попранный грязными сапогами, таял от жарких выдохов люда. Когда Пасынки пополнили собой растущую толпу на окраине Города, их тотчас окружили знакомые. Но лишь Вилли трещала о чём-то с подругами, остальные молча наблюдали за происходящим. Рыжая рассчитывала первой сообщить Пасынкам (Наою в особенности) важнейшие сплетни о том, что творилось. К её чести, это она умела делать превосходно. - Олле выступал где-то, гостям не понравилось, после концерта он заявил о роспуске группы, Эра взбесилась, её пытался успокоить один из гостей, она ему вмазала, Лещ попытался угомонить, ему тоже досталось, Эра раскокала чей-то кальян, хозяина послала к Олле. - Кошка не при делах? – уточнила Крыса. - Нет, вон, ей тоже досталось. Они с Эрой пьяные дрались. Окинув взглядом развернувшуюся перед ними батальную драму, Крыса веско сказала: - Заебись. Ничего нового. Олле уже не били. Фронтмен «The Doctors», «The Firebirds», «The Shoutin’ Keks» и т.д. скорчился на асфальте, прикрыв локтями лицо. Рядом валялась разбитая, судя по положению, об его спину, гитара. Лодыжка солиста была вывернута набок, рубашка задралась, обнажая полосу аристократически-бледной кожи с лиловым синяком на позвоночнике. - Эстетично-то как, - закусив губу, выдохнула Крыса. Олле поднял голову, и Разлом загорелся утроенным восторгом: лицо гитариста было сплошным кровоподтёком. Губы разбиты, челюсть свёрнута на сторону, а нос прям только за счёт громадных фингалов, поставленных с хирургической точностью. С другой стороны круга света, басовито посмеиваясь и перемигиваясь со знакомыми, стоял Пуд – хорошо знакомый завсегдатаям Ночного Города вышибала, здоровый, приземистый детина с экскаваторским подбородком и русыми кудрями до лопаток. Он слыл за своего и у байкеров, и у воротил, и у барыг. Его знали за неуёмную силу, что сокрушительно сочеталась с вечным поиском драки. - Так Эра его кальян расколотила? Не верю. - Нет, кальян был Сиги, того, который слева от фонаря стоит. Он подначил Пуда за него драться. - А тот и рад. Сигу я знаю, спасибо. Где Эра? Ради неё собрались, как-никак. На протяжении этого разговора Майо напряжённо вслушивался в толпу, всякий раз болезненно вздрагивая при упоминании Эры. Митчелл, за чьё плечо тот держался, тревожно следил за слепцом. - Раздули месиво из ничего, - буркнул Сессо, когда в круг света вытолкнули Чёрта. Чёрт был щуплым, высоким очкариком из группы Олле, вечным другом последнего и, пожалуй, самым толковым малым из всей шайки-лейки. На худом лице его отразилась обречённость коровы на скотобойне: против Пуда, получившего прозвище за громадные кулачищи, у студента не было шанса. Хохочущий мужик двинулся на него неспешной, прогулочной походкой, рассчитывая устроить долгое представление из хилого Чёрта. Но, когда Пуд уже занёс волосатую руку над ним, очкарик отпрыгнул и со всей силы впечатал кулак в челюсть врага. Гомон толпы мигом стих. Пуд застыл, и все с дикой, жадной надеждой ждали, что тот упадёт… Но упал Чёрт. Разъярившийся Пуд забыл о намерении позабавиться с ним и свалил парнишку одним ударом в живот. Сессо разочарованно цыкнул: - Я уж думал, второй Джин растёт. - Второго Джина нет, и не будет, - ответила Крыса, воскресив в памяти донельзя щуплую фигуру драчуна из Трущоб. Пуд уже не смеялся: он что-то орал в толпу, брызжа слюной. Выходка Чёрта его разозлила, как скаламбурил Язва, «до чёртиков». Подбежал Дональд, отдав Кольту стеклянно звенящий пакет. Толпа выросла втрое с прибытия пасынков, но почтение к некоторым из них, в частности к Сессо и Хикэну, позволило им не быть зажатыми в гуще тел. Они стояли под самым фонарём, не задеваемые его светом, и отлично видели происходящее. Потому, когда по толпе прошёл гул, Крыса подпрыгнула, опершись о плечи Кольта, и задорно заявила: - Несите попкорн! Дон протянул ей пачку сухариков, она потрепала его по макушке и впилась взглядом в границу круга. Через толщу собравшихся Сига волок за волосы широкобёдрую девушку, та впилась в его руку зубами и трясла головой, рыча, как лисица. Каждый её суматошный пинок, пришедшийся в цель, толпа встречала гулом и гоготом. Сига лишь хмурился и дёргал её за лохматые патлы. Он замахнулся, отшвырнул её в центр круга, прямо под лампу, и рыкнул: - Сука. Бешеная блядь! Пуд фыркнул: - Ты чё, Сига. Это ж тёлка. Владелец разбитого кальяна бросил: - Не марай руки, сам хочу её шлёпнуть. По толпе прошёл ропот: поминутно мямля извинения, к центру пробивался высокий, ладно сложенный брюнет. Его звали Бэк. Причиной тому была не явная примесь южных кровей, а особенность его отношений с Эрой: сколько бы раз они ни расставались, он всегда возвращался назад. Отсюда и привязалась к нему фраза «I’m back, baby», со временем сжатая до простого «back». Этого беднягу Сига уложил звонким ударом в висок. Когда тот рухнул на асфальт, Эра пугливо отскочила, боясь быть придавленной. - Рыцарь! – Проорал Пуд, и толпа зашлась оглушающим гоготом. В этом побоище не было ничего нового или страшного: такое происходил часто, столь часто, что давно бы приелось везде, но не здесь. Город требовал зрелищ: его дети пресытились хлебом. Потому, даже когда вышедшего на защиту ударницы Леща постигла участь друзей, толпа рычала так же громко и ненасытно. - Тащите вторую! – Потребовал кто-то. Повинуясь ему, из задних рядов вышвырнули в круг низенькую, неухоженную девчонку, которая слабо мямлила что-то и махала руками – она, видно, была вдрызг пьяна. Когда Эра растолкала её, та приподнялась и тонким, ломающимся голосом вылила на мир такой поток матных ругательств, что Майо зажал Митчеллу уши, а кучка панков, тащивших Леща в толпу, дружно присвистнула. Эра подползла к Олле, пнула его, но тот не мог встать и отсрочить их гибель, к судорожно блюющему Чёрту она брезговала приближаться. О Бэке, который половиной своего рослого тела рухнул в тень, она позабыла начисто. Ропот в толпе нарастал. Эра отчаянно переругивалась с наступающим Сигой, Кольт и Язва поочерёдно хлебали эль, подзадоривая драчунов, сердобольный Дон отчаянно пытался привести Бэка в чувство. Майо стоял и чуть шатался: ему слышнее всех было и загнанное дыхание Эры, и гадкие её ругательства, и сам стук её чёрствого сердца. Он мог бы защитить её, так, чтобы никто и не подумал коснуться, но держал сам себя. О, как его мучила верность данному однажды обещанию! Крыса грызла сухарики, а зверёк на её плече тянулся за ними, и она отдавала их ему из неплотно сомкнутых губ. Крошки летели вниз, на мокрый асфальт, и мешались со снегом, Крыса выглядела расслабленной, но это только казалось. И вдруг, когда Сига всё же отвесил охрипшей Эре гулкую пощёчину и двинулся прямиком к её подруге, Крыса вскрикнула, обратив всю себя к Хикэну: - Спаси Кошку! Этот пронзительный возглас объял толпу, она вдохнула его, перемолола в телячьих мозгах: сейчас что-то будет. Хикэну было достаточно секунды взгляда на Крысу. Он шагнул вперёд, отдав ей свою вечную трубу, и вступил в круг света. Эра тотчас отползла прочь, затерявшись в толпе, а Кошка осталась лежать пьяным телом. Блондин переступил через ноги Олле, через живот Чёрта, а её обошёл стороной. Не из почтения, поняла Крыса, а как заразу. - Ещё один рыцарь? – Взревел на хохоте Пуд, но толпа не смеялась. Всё её необузданное веселье вмиг погасил взгляд Хикэна: два ангельских, чуждых бренному глаза на спокойном, чуть мёртвом лице. Легенду знали. Легенду боялись. Благоговели перед его неслыханной мощью. Но никто даже шагу не сделал назад: толпа ждала подтверждения этой славы. - Зачем меч оставил, бессмертный? Проверим счас твоё бессмертие, - начал Сига, отходя спиной к Пуду. - Так честно будет, - звучал чёткий, бесцветный ответ. Шайка Сиги захохотала, но скупо и приглушённо: никто из них не хотел впутываться в эту драку, но все знали, что вместе шансов хоть на толику больше. Едва ли кто верил в победу. И всё же, эти ребята вышли вперёд, встав за спинами Сиги и Пуда. Какие-то ребята оттащили поверженных музыкантов в сторону, полностью освободив этот дворовый ринг, что исчезнет с приходом утра. Хикэн пожал плечами, обернулся на Крысу, и та легонько кинула ему трубу. И, когда его жёсткие пальцы сомкнулись вокруг железа, клянусь – каждый, не только его соперники, пожелал убежать. Скрыться так далеко, как только можно. Труба эта была диаметром сантиметра в три, с коленцем на одном конце. Она была гнутая, с облупившейся краской, со ржавчиной. Но руки Хикэна ломали ею биты и оконные рамы. Из-за этой трубы в местном стационаре пришлось закрывать всю проводку бумагой и гипсом: увечные гопники впадали в ужас и бешенство, видя перед собой её образ. Блондин сделал шаг, другой и остановился. Он ждал, щёлкая ногтями о пуговицы, продевая их в петли. Скрывая дрожь в голосе, Сига спросил: - Зачем ты застегнул плащ? – На что Хикэн ответил всё тем же безжизненным, равнодушным тоном: - Скоро узнаешь. Пуд резко бросился в бой, рассчитывая на внезапность. Лавина союзников повалила за ним. Хикэн развернулся чуть боком, приподнял вечно опущенные светлые брови… Омерзительный, липких хруст наполнил воздух. Прошла пара минут, может, меньше – и дюжина человек распласталась едва живым, недвижным ковром под ногами единственного стоящего. Ещё не успел стихнуть гул резонанса трубы с чьим-то черепом при ударе. Хикэн смахнул с неё кровь, повернул голову и, леденя сердца детей Города ангельским, пронзительно ясным взглядом, пошёл назад, на своё прежнее место. Едва ли кто понял произошедшее. Привыкшие к slow-motion сценам в боевиках, к красочным описанием из уст товарищей, люди застыли в растерянности: было четырнадцать сильных, живых мужчин, из которых за крохотный промежуток времени упали все, кроме парня с трубой. А ведь у них были биты, ножи, заточки и даже ржавые куски арматуры. Один из последних насквозь вошёл в тучное тело Пуда, смяв его плоть, рёбра, лёгкое. Причём вошёл он в тело мужчины тупым концом, буквально продырявив мощную грудь, не выпуская наружу ни обломка ребра, ни фонтанчика крови. На асфальт натекало пятно с разных тел, оно ширилось и густело, подбираясь к ботинкам замерших зрителей. И, когда кровавая лужа коснулась сапога Кошки, та дико взвизгнула, взвилась на ноги и припустила прочь со всей прытью, на какую только была способна. Это послужило общим сигналом толпе – люди прыснули прочь во все стороны, хлестаемые гонящих их ужасом. Пасынки побрели прочь, неспешно и без особой паники. Митчелла не пускала в паническое бегство сухая ладонь слепца, дарящая отчего-то успокоительный шум морских волн. Сессо видел такое не раз, Дон исчез ещё до конца поединка, помогая тащить избитого Бэка, а Язва и Кольт шли чуть поодаль от всех, натужно хохоча и топя в алкоголе свой страх. Крыса приблизилась к Хикэну, тот хотел отстранить её, – чтобы не пачкала куртку в крови, – но девчонка упрямо прижалась к нему и прошептала слова благодарности. Она так ни разу и не взглянула на Кошку. Наой шагал позади них и всё видел и слышал. Он нервно курил, а истеричка Вилли висела у него на шее и громко рыдала. Язва громко и приукрашено пересказывал подошедшему Дону завершение драки. Тот ахал и ширил глаза. Сессо наливал им стакан за стаканом: Кольт на нервной почве был необычно щедр. Когда Крыса, выйдя из ванной, где помогала Хикэну чистить от крови плащ, вызвалась «сварганить нам поздний ужин», богач всея Города бездумно скинул ей пятихатку, даже не затребовав сдачу назад. В результате Пасынки пировали, а четыре пятых от суммы Крыса довольно спрятала в карман драных джинс. Девчонка закатила настоящий банкет, помогали ей в этом Вилли (чисткой картошки) и Наой (тащивший пакеты из магазина). Стойка ломилась от блюд с тонкими ломтиками отлично прожаренного картофеля и колбасы, фруктового месива из бананов, киви и прочей апрельской радости, но главным хитом стали фирменные Крысины «бочки счастья» - прекрасные печёные картофелины с беконом по краям и феерической смесью жареного фарша, помидоров и сыра внутри, обсыпанные после освобождения из духовки свежей, кисленькой зеленью. Спорая на готовку Крыса умудрилась наготовить множество разносолов из, казалось бы, одних и тех же продуктов, и Сессо тихо поблагодарил её за избавление от необходимости стряпать на голодны Пасынков. Сам он был тих и непривычно угрюм, надеясь сразу после ухода пьянчуг скрыться наверху. Ночной сквозняк задувал в дверную щель, и Дональд напрасно силился заткнуть её тряпкой. Явился бессонный Аки, и, не зажигая над сценой лампы, принялся петь. Его ломкий, суть безумный голос привнёс в тишину зала именно то, без чего Последние Дети томились до его прихода – лекарство от тишины. Майо, которому нипочём был свищущий по полу сквозной ветер, заслушался неизбывной тоской его голоса. Медноволосый пел и пел, струи его мелодий свивались в девичий образ, и он танцевал с ним, с этим миражом своего счастья. Крыса внимала ему, и тихие, добрые слёзы катились, никем не замеченные, по впалым щекам. Она устроилась на своём месте, в самом тёплом и тёмном углу. Сбоку, в соседнем квадрате диванов, мокрым шелестом смыкались губы Вилли и Курчавого. Последнему было шатко и неприятно, он не могу поймать, прояснить свои мысли, а потому отдавался ленивой похоти, столь отчаянно разжигаемой Рыжей. Мимо Крысы прошёл к выходу Хикэн. Его плащ едва высох, но Легенда не страшился близкого предрассветного холода. Девчонка дёрнулась ему наперерез, помимо её воли память пронзила её сотней промозглых, одиноких ночей, поведённых на этом месте, и лицо её исказилось ужасом. Она схватила Хикэна за рукав, потянула к себе с такой силой, что тот не удержал равновесие и упал, успев упереться в сиденье дивана ладонью. Митчелл в углу улыбнулся и зашептал Майо на ухо то, что увидел. А слепец и без того слышал, как в загнанном сердце Крысы страх вытесняют волнение и неловкость, как они тухнут под взглядом Хикэна. Это же слышал Наой, и ему становилось так горько от осознания прочности этой скорее дружеской, чем любовной связи меж Крысой и блондином-Легендой. Последним усилием бодрости Сессо принёс этим двоим одеяло, по пути к стойке напомнив Вилли не пачкать диван. Хикэн снял плащ, а Крыса – куртку, они укутались этим в три слоя, положив поверх одеяла. Блондин несмело положил руку поверх спины Крысы, как делал обычно – так было удобней, на что та зябко поёжилась и зарылась носом в его тельняшку. Зверёк с её плеча угнездился у хозяйки на шее, согревая её своим крохотным мохнатым тельцем. Хикэн долго не мог уснуть: разглядывал черты лица подруги, и, когда та заснула, он спросил, не страшно ли ей. - Я прощу тебе всех мертвецов, - просто ответила Крыса. А трое ребят сидели за стойкой, балагурили и уснули прямо там, на два часа позже рассвета.