оттеночное.

Парень совершенно не вписывался ни в окружающую среду, ни в систему ценностей Тиш, соответствующую этой самой среде. Волосы у него были приятно серебристые, длинная челка спадала на глаза, костюм — не смокинг даже, одежда куда более вычурная, чудная — ну натуральный принц, сбежавший из замка в разгаре бала! Не хватало лишь белого коня для полноты антуража, но ожидай он принца где-то за забором парка, Тиш бы, наверное, не удивилась даже. Ну вот правда. Парень казался каким-то отрешенным, окончательно потерявшимся в высоких облаках собственного мира. Горячие, несезонно пекущие лучи солнца видимых неудобств ему не доставляли — а может, он их просто не замечал, как почти не замечал снующих мимо него детей, изредка налетающих на него — ярких, живых, радостных, с пока еще не погасшим жарким летом в груди. Тиш задумалась на секунду, отвлеклась, уходя в себя, и этого хватило, чтобы принц — глупая, почти детская ассоциация, досадливо кусает она губу, нашел чудом свободное место на лавочке, скромно спрятавшейся в тени ив возле небольшого клочка воды, гордо считавшего себя озером. На коленях у него покоился блокнот с удивительно, даже неожиданно современной обложкой, и этот предмет как-то в одночасье разрушил выстроенный образ — нет, не принц, придворный поэт скорее — и новая ассоциации наконец закрепилась, вцепилась в сердце цепкими ноготками — теперь не отодрать, можно даже не пытаться. Тиш хмурится и закрывает глаза, не пытаясь больше думать ни о принцах, ни о поэтах. Только бесполезно, наверное — перед глазами переливаются плавленным, искусным серебром, даже не пытающееся погаснуть даже во тьме и под клеткой из сосудов век, красивые, гладкие пряди волос. И Тиш почему-то на самом деле становится невыносимо жарко, хотя раньше погода лишь емко характеризовалась слишком солнечной, но терпимой. Она не выдерживает все же, распахивает глаза — чересчур вовремя для почти что случайности. Один из альбомных листов, лежавших в блокноте парня — из тех, которые пихаешь куда-нибудь в спешке, чтобы не потерять написанных на нем строчек — написанных криво, куриной лапой, но отчего-то настолько безумно важных в этот, единственный в своем роде момент, момент. Потом важность строк стирается, забывается, теряется в памяти, но потускневшую бумажку выкинуть уже не получается — слишком сильны были ощущения и воспоминания. Лист подхватывает ветер, играясь, несет его зигзагами, и Тиш, дождавшись момента, протягивает руку, схватывает листок, обрывая игру. Ветер гудит обиженно, нападает на ее русые кудрявые пряди, но Тиш не пасует перед ветром — заправляет мешающую прядь за ухо, мельком скашивает взгляд на лист. Букв не разобрать — да Тиш и не пытается, ощущая чем-то скорее внутренним, чем фактическим, что делать этого не стоит, но увиденные буквы витые, красивые, ровные — действительно, будто бы сошедшие со страниц истории и учебников каллиграфии. Тиш наконец перестает бороться с волосами, да и ветер утихает, сдаваясь — но на сцене появляется новый действующий персонаж, и Тиш даже не удивляется особо, видя Поэта — вот же кличка прилипла, не отдерешь теперь, перед собой. Минуту помедлив, взглядом встретившись с разными по цвету глазами парня, она протягивает ему лист, думая про себя, что вблизи его волосы напоминают серебро еще сильнее.