Равновесие льда

      — Бусины подарил? На амулеты?       — Да, — Дориан нервно подергал кончиком хвоста. Тон у собеседницы был такой насмешливый, что хотелось не просто смущенно отвернуться, а целиком под кухонный стол залезть, благо его размеры позволяли. И не вылезать оттуда, пока предательский румянец со скул не исчезнет.       — Ты бы ему еще отрез ткани подарил или тесемок каких, — фыркнула его знакомая, старательно помешивая в стоящей на огне кастрюльке. — Смотрю на тебя и удивляюсь — как хвост цел еще, с такой-то головой?       — Кир...       — Что Кир? — передразнила она, подсыпая в варево щепотку чего-то пряно пахнущего. — Додуматься надо было — как женщине камушков красивых сунуть!       — Ки-и-ир, — страдальчески прошипел Дориан, плотнее сворачивая хвост кольцами. Свою ошибку он уже понял и сейчас с тоской глядел на стол, на который ведьмочка переставила готовое варево. Почему-то, хотя он был старше её раза в два, каждый раз казалось, что змееныш несмышленый, только из яйца вылупившийся. Ведь действительно, что стоило головой подумать: украшения женщинам дарят! А он... умудрился.       — Коржи передай. Так и быть, подумаю, как тебя теперь спасать, — смилостивилась Кира, закончив помешивать окончательно загустевший крем. Дориан потянулся за расставленными по второму столу досками с готовыми коржами для торта. Сглотнул невольно: пахла выпечка одуряюще.       Смотреть, как Кира укладывает коржи на большое блюдо, пропитывая их чем-то и сноровисто обрезая широким ножом, чтобы приняли правильную форму, было почти как следить за кем-нибудь, мастерски владеющим колдовством. Руки ведьмочки так и мелькали, обрезанные кусочки аккуратно ложились в глубокую миску, куда напоследок шлепнулись остатки крема, не ушедшие на обмазки торта.       — Держи, сластена, — Кира придвинула миску Дориану, сунула туда перепачканную в креме ложку. — А что касается шамана твоего...       Дориан облизнул ложку и весь превратился в слух.       — Духа ему подари. Холодного, ветреного, ему в самый раз будет. Да чтобы из этого мира, пусть поближе познакомится, привыкнет. С проводником — всегда легче. Понял?       Дориан кивнул. Понял, как не понять.       — И вот еще, передай ему, — Кира полезла в шкафчик, достала оттуда пару мешочков, от которых тонко пахло травами. — Понравится — где меня найти знаешь. Пусть скажет, что ему еще нужно, достану.       — Кир...       — Знаю, знаю, благодарен и все такое, — отмахнулась та, хитро улыбнувшись. — Лопай, горе ты мое.

***

      Кристаллы нетающего льда тихо позвякивали, ударяясь друг о друга. Солнечные лучи дробились в гранях, запутывались в прозрачной глубине, таяли, вздрагивали, когда опять налетал ветер.       Гаруг сидел на балконе, прикрыв глаза. Отдыхал, вслушивался в шепот кристаллов. С новым духом мир вокруг стал во многом понятней, привычней и роднее. Ветер теперь не казался чужим — разве что слишком теплым. Но уже наступила осень, а за ней придет и зима. Гаругу было очень интересно, какая зима здесь. Вряд ли такая, как в степи, беспощадная и убийственная.       Здесь вообще к зиме относились иначе. Позвали её в ледяной дворец, предложили остаться на целый год, чтобы дети могли играть в снегу, а взрослые — любоваться ледяными скульптурами. Смешная зима, робкая, прирученная.       Снова налетел ветер, подвешенные в ряд кристаллы зазвенели свою мелодию, успокаивая и расслабляя. Хороший подарок, надо будет за него Дориана отблагодарить как-нибудь. Не ошибся, нашел, чем душу порадовать. Гаруг, конечно, и бусинам обрадовался — несколько он уже заговорил, хотел браслет-оберег Дориану сделать. Но все же, уж больно женский был подарок. А он шел сейчас иным путем.       Неторопливые мысли вились в такт вздохам ветра, постепенно погружая сознание в сонную дрему. Ушло ощущение твердой стены под спиной, ушло тепло солнца на коже, ушел даже перезвон кристаллов. Только ветер слабо свистел, звал за собой куда-то. Гаруг поднялся и пошел, сквозь ничто и нигде, пока не вышел к пелене тумана, чуть колыхнувшегося от ветра.       Странный это был туман. Белесый, плотный, почти осязаемый, вещественный, будто комки снега или клочья ткани. Он клубился, но в этом не было ничьей воли — ни злой, ни доброй. Он просто был, и Гаруг, постояв в нерешительности, все-таки шагнул туда, куда звал его новый дух.       Туман сомкнулся вокруг, но ветер вел куда-то вперед, касался лица тонкими пальцами, дергал за косички, направляя и маня, до тех пор, пока туман не начал редеть, а по глазам не ударило яркое солнце.       Здесь было холодно и светло. Настолько холодно, что на камнях оседал иней, а близкое небо мнилось полупрозрачным, тонким, будто вытертая ткань. Острые пики гор, казалось, вот-вот прорвут его, стоит лишь им сойтись чуть ближе, раскроят небо на лоскуты, и тогда что-то случится...       Но пока и небо, и горы были на своих местах. И Гаруг сел на плоской каменной площадке, глядя на эту картину, такую родную и незнакомую одновременно. Шагов он не услышал. Только дыхание, когда подошедший оказался совсем рядом. И, внезапно — прикосновение плеча к плечу, тепло тела того, кто сел рядом, бок о бок. Голову повернуть почему-то не получалось, но ему и не нужно было глядеть, чтобы знать, кто рядом.       — Здравствуй, отец.       — Я рад наконец-то увидеть тебя, сын, — откликнулся сидящий рядом. Голос у него был до странности тихий, чем-то похожий на посвист зимнего ветра, только скованного, плененного границами живой плоти.       Почему-то эти простые слова выпили много сил, и они оба замолчали, просто сидя рядом, греясь теплом друг друга. Ветер тихо кружил вокруг, радостный и умиротворенный, что помог своему другу-шаману.       Этот разговор, самый первый, не продлился долго. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, у каждого в груди теснилось, рвалось... Но при этом каждый бесконечно боялся сказать что-то не то, задеть, обидеть, пусть и по незнанию. И они кружили друг вокруг друга, будто два бойца, примеряясь, приглядываясь в медленном танце, сходясь все ближе и ближе. Только вместо клинков у каждого в раскрытых ладонях было тепло и радость встречи.       Прервал их ветер. Завертелся, завился вихрем, расталкивая, потянул Гаруга обратно, и тот только и успел, что сказать слова прощания. А потом был туман, короткий вздох, и глаза распахнулись, чтобы увидеть снова солнце, балкон и лицо Дориана, на котором едва-едва начинала появляться тревога.       — Спасибо, — было первое, что сказал Гаруг.       — А? — Дориан, который только-только выдохнул, осознав, что шаман таки проснулся, а не ушел в какой-нибудь там транс, моргнул, пытаясь понять, в чем дело и за что его, собственно, благодарят.       — За подарок спасибо, — ветер скользнул между ними, огладил подставленную ладонь шамана, зазвенел кристаллами. — Он помог мне увидеть отца.       — Я рад, — Дориан свился кольцами на нагретом солнцем месте. — И буду рад еще больше, если расскажешь подробней.       Таиться от него Гаругу не было смысла, так что он рассказал о том, что видел. Получил задумчивые пояснения, что туман, скорее всего — грань между мирами, новый дух помог шаману зацепиться за этот мир, а старые, пусть и изменившиеся, но еще помнящие, помогли, привели к родной крови. Дориан на всякий случай проверил, все ли в порядке после такого незапланированного путешествия и выхода из тела, но Гаруг был здоров, как настоящий орк, и снес все проверки с терпением истинного эльфа. Пришлось отстать, Дориан только попросил быть аккуратнее. Мало ли, вдруг, пока его не будет...       Как оказалось, Дориан пришел именно за этим: сообщить, что, кажется, нашлась еще частица его силы, в одном из дальних миров, и ему пора в путь, добывать, пока она не затерялась снова. Гаруг заверил, что уже спокойно может прожить один, так что ничего страшного не случится. И пошел доделывать браслет: стоило успеть подарить его до отъезда.

***

      Дни без Дориана тянулись медленно, неторопливо. Жизнь вошла в свой ритм, и одиночества Гаруг не ощущал. Какое одиночество, когда на работе есть с кем переброситься словом, узнать что-то новое, рассказать что-то свое. Какое одиночество, когда кружит, радуется вокруг ветер, играет с опавшими листьями, ждет первых снежинок. Какое одиночество, когда ночи полны холода и разговоров.       С отцом они теперь виделись постоянно. Именно виделись — раз на пятый Гаруг повернулся, так легко и естественно, будто мог сделать это всегда, взглянул в лицо сидящему рядом. Отец был именно таким, как описывала его мать. И бесконечно мудрым и терпеливым, похожим в своем спокойствии на горы вокруг.       Тогда он замолчал, позволил сыну осмотреть себя, прикоснуться к меховой опушке одежды, ощутить мягкость шкуры какого-то незнакомого зверя, белой с черными пятнами. Позволил пробежаться кончиками пальцев по россыпи бусин, каждая из которых была то ли льдинкой, то ли отполированным до льдистой прозрачности камнем. Позволил полюбоваться узорами, в которые складывались эти бусины, растекаясь по одежде причудливой изморозью, сливаясь с белизной рассыпавшихся из-под капюшона прядей.       И только улыбнулся, когда ладонь сына легла на белую щеку. Прикоснулся в ответ сам.       — Я рад видеть тебя, — повторил он, и Гаруг несмело потянулся вперед, обняв отца.       Им было о чем поговорить. Будто пытались наговориться за все ушедшие годы, за все упущенные советы и откровения. Гаруг не скрывал от отца ничего, да и нечего ему было скрывать. Распахивал душу, чувствуя, как к нему так же тянутся, стремятся раскрыться и понять.       Пожалуй, только с пониманием были проблемы — но лишь из-за того, что они жили по-разному. А чем больше виделись — тем больше проникали друг в друга, теснее сплетались миры, в которых они существовали. Гаруг говорил о том, что узнал в мире Дориана, о том, как жил в степи. Отец рассказывал ему о том, чем жили горы и его народ.       Оказалось, что из-за стремления видеться с сыном он ушел от жилья своего народа, удалился в одно из святилищ, что были раскиданы по всем горам. Иногда в таких местах жили духи, иногда — били источники силы. Отец объяснял Гаругу, что его народ не поклоняется таким местам, не чествует богов. Просто, если есть надобность, приходят, наводят порядок, оставляют подношения, делают свое дело и уходят. Или селятся, становясь на какое-то время хранителями этих мест, как он сейчас.       Засыпая в месте силы, во сне он имел возможность видеть сына, чей дух приходил к нему через грань миров. И сила же давала им спокойно находиться рядом, не расходуя свою магию, чтобы держаться друг за друга. Держались они в ином смысле, узнавая друг друга, становясь все ближе и ближе.       Гаругу было странно, что его отец... такой. Мягкий, ласковый, не похожий на мать, которая могла и словом и рукой ударить, ежели что-то не так. Мать никогда не была жестока, но там, где она действовала бы силой, как огонь, пожирающий все на своем пути, отец струился водой, тек, не задевая, не разрушая, лишь помогая и храня. Положив голову ему на колени, Гаруг слушал, как отец тихо напевает сказки своего народа, которые не спел сыну в детстве — и ощущал себя ребенком, как когда-то давно, у костра рядом с шатрами, слушая тягучие напевы взрослых.       Минула осень, пришла зима, но он почти не заметил этого, все так же распахивая балконную дверь настежь. Ветра не трогали его, холод теперь, когда отец учил пользоваться доставшимся с кровью даром, был Гаругу другом, а не врагом. Как раньше, когда на шее всегда висел амулет с частицей силы Дориана.       Отец на прямой вопрос, откуда у него этот амулет, указал меж камней. А после пояснил, что просто нашел его в этом святилище, когда-то давно. Амулет валялся, не взятый ни духами, ни силами, будто кто-то мимоходом бросил его, как ненужную вещь. Для эльфа, которому и так были подвластны снега и морозы, эта вещь тоже была не более чем смешной игрушкой, которую не жаль было отдать на память.       В этот разговор Гаруга ждало самое главное потрясение. И он впервые увидел отца... не смущенным, нет. Чуть растерянным, не знающим, стоит ли говорить ту правду, которая могла действительно ранить. Но — не стал держать в себе, не закрылся. Рассказал о том, как сам забрел в предгорья, как туда же случайно забрела молодая орчанка. Как заинтересовались друг другом, разговорились, встречались еще не раз и не два, и как расстались, оставив друг другу лишь память об этих встречах. Вернее, одному — память. А другой, кроме памяти, — ребенка.       — Она попросила что-то, что напоминало бы обо мне, — отец говорил тихо, еще тише обычного, так что Гаругу пришлось навострить уши, чтобы разбирать слова. — Амулету посмеялась и попросила ребенка. Так появился ты.       Гаруг не обиделся и не разозлился. Появился и ладно, теперь вот есть, что ж с того. Все отцу радость, да и мать вроде не разочаровывал никогда.       А потом, когда снег уже надежно укрыл землю, вернулся Дориан.