Ангел-хранитель мой...

      POV Андрей Жданов       Был очень поздний вечер. Я сидел один в своем кабинете, нажирался и готовил себя к признанию. Я готовился сказать самому себе правду. Это было трудно, это было очень трудно, потому что еще сегодня утром за эту правду я бы и сам себя высек, как та унтер-офицерская вдова*. Я набрал побольше воздуха в легкие и заговорил сам с собой.       — Жданов, что происходит? Пора признаваться, пора прекратить себе врать. Ты влюбился, Жданов, ты первый раз в жизни влюбился. По уши! Отлично! — я ухмыльнулся сделал паузу на глоток виски и продолжил, мне предстояло сказать себе самое трудное, — В Катю Пушкареву.       Ну, вот и все. Я смог это сделать, я смог прекратить себе врать. Теперь нужно было понять когда и как приключилась со мной эта беда, а то, что это беда, я в этот момент не сомневался ни секунды. Когда же это случилось? Когда… когда?       Может быть в тот момент, когда она так лихо разрулила ситуацию с Лариной? Да нет, не тогда…       Может быть тогда, когда Ро­ман прижал нас друг к другу тесно-тесно и я поцеловал ее в щеку? Тоже мимо…       Когда увидел ее на футбольном поле? Опять не то…       Когда она заревела, услышав о повышении? Не скрою, сердце тогда дрогнуло, мне было ее ужасно жаль, так жаль, что я впервые открыто выступил против Киры. Жаль, но не более.       Так когда же моя жалость к ней, моя ей благодарность, моя уверенность в себе и в будущем, если она рядом, и даже моя защищенность, словно Катя мой Ангел-хранитель, стали чем-то большим, а потом и вовсе всепоглощающим чувством, именуемым любовью?       Пожалуй, я знаю, когда. Когда ее избили. Вот тогда мне впервые в жизни захотелось о ком-то позаботиться, да какое там, позаботиться — закрыть от бед пусть даже ценой собственного спокойствия и благополучия. Я далеко не альтруист и это желание закрыть Катюшу от опасности собою, уже тогда должно было меня насторожить. Но почему-то не насторожило.       А как я ухватился за то, что ей нельзя было ходить, а к врачу ее везти нужно было! Ведь мне же Ромка советовал вызвать перевозку. Нет! Я понес ее на руках. Легкая, невесомая, как пушинка, Катя держалась за мою шею, а я прижимал ее к себе и такая волна теплоты и нежности накрывала меня, что, сейчас я могу себе сознаться, ничего приятнее я в жизни не испытывал. Но в паху ничего тогда не запульсировало и я не понял, что это и есть любовь.       Это сейчас я точно знаю, что любовь начинается не в паху, а сантиметров на семьдесят выше и немного левее, там, где расположено сердце, а тогда я этого не понимал. Вот дурак-то!       Это сейчас, вспоминая, как я нес Катюшу на руках, у меня учащается сердцебиение и пульсирует в паху. Сейчас… потому, что я смог себе признаться, что я ее люблю и больше мне ничего не нужно скрывать от самого себя, от каждой своей частички по отдельности и от всего организма в целом.       — Ну, хорошо, Жданов, ты себе признался. Дальше-то что? А дальше у тебя всего два варианта. Либо признаться и Кате и всему остальному миру и получить кучу проблем на свою голову, либо молчать о своей любви, смотреть, как ее из-под носа уводит другой, мучиться, переживать, психовать, ревновать и ненавидеть себя за трусость.       Я налил себе еще виски, выпил. Не нужно думать, что выбор был простым. Это совсем не так. С одной стороны я совершенно не собирался отказываться от своей любви, а вот с другой…       На вторую чашу весов мне пришлось бы бросить компанию, дело жизни моего отца. Оскорбленная Кира, изгнанный Сашка и немного чокнутая Кристина не оставят камня на камне от «Зималетто». Просто выбросят в свободную продажу свои акции и прощай независимая политика фирмы.       Я точно знаю, что еще вчера, я выбрал бы «Зималетто» и спокойствие родителей. Вчера, но не сегодня… Сегодня я пережил приступ такой яростной, безумной и дьявольской ревности, что в какой-то момент понял, что мне до дрожи в руках хочется придушить Германа и прямо там же в гараже, рядом с его остывающим трупом овладеть Катькой. Пусть даже и против ее воли.       Это был не я, мне такие сильные эмоции не свойственны, но когда я увидел, как Полянский выходит из машины, подходит к Катюше, долго смотрит на нее, потом широко улыбается, что-то ей говорит, а потом… Нет, я даже вспоминать этого не могу, ревность и злость поднимаются откуда-то из глубин и сжимаются кулаки.       Спокойно, Ипполит, спокойно…** Все еще будет хорошо, обязательно будет.       Герман поцеловал Катю, поцелуй был долгим и чувственным. Именно в это мгновения я и понял, что второй такой сцены кто-то из нас не переживет, или я, или Герман.       Итак… я выбираю любовь. Вот пройдет показ, подтвердится Катина теория на практике, заключим новые договора и я расстанусь с Кирой, поговорю с родителями и, наконец, признаюсь Кате, что я ее люблю. И все у нас будет хо-ро-шо.       А пока просто нужно нагружать Катюшу работой, самому отвозить ее домой, повод всегда можно найти, можно, например переговорить с Игорем, пусть скажет, что угроза еще не миновала. Пока нужно постараться исключить Катино общение с Герычем. Вот и все…       Нет, это не было «вот и все». Если бы я тогда мог представить к чему приведет промедление, я бы медлить не стал. Но, увы, история не имеет сослагательного наклонения.

***

      — Андрей Павлович, я уладила вопрос с Полянским. Мы хоть сегодня можем ехать к нему на фирму и подписывать договор. Оборудование поставят в течение недели. И сразу же установят. И вот еще что, мы уже сегодня можем послать работников к ним на обучение работе на новом оборудовании. Тогда мы сможем наверстать все упущенное время.       — Спасибо, Катенька. Вы снова спасаете и меня, и «Зималетто». Только давайте к Полянскому поедут Роман Дмитриевич и Кира, они и подпишут договор. А мы с вами отправимся в «МакроТекстиль», там вопрос еще не закрыт и ваша светлая голова будет как нельзя к месту.       — Не получится, Андрей Павлович. Договор о поставках можете подписывать только лично вы и финансовый директор, то есть я. Так что на обе встречи мне придется ехать самой, — Катя усмехнулась, но как-то по-доброму, — раз уж без моей светлой головы и подписи нигде не обойтись.       — Ну, значит договаривайтесь и с Полянским, и с Нестеровой о встречах, будем все вопросы решать сами. А Малиновский с Кирой Юрьевной пусть остаются в «Зималетто» и работают на благо компании, — Андрей улыбался. Улыбался широко и искренне. И это ставило Катю в тупик.       Еще вчера ей было все ясно и понятно, а сегодня снова загадок хоть отбавляй. Андрей опять мягкий, добрый и внимательный, словно и не было вчерашнего дня. И Катя решила, что вот приедут они на встречу с Полянским, тогда она и посмотрит, притворяется Андрей Павлович или и вправду им с Юлианой всего лишь показалось, что он ревнует.       Пока они ехали в машине и слушали джаз, оба молчали, каждый думал о своем.       Андрей о том, что это нелепо и глупо, так влюбиться вот в эту маленькую, некрасивую женщину. Что глупо и нелепо так хотеть вот прямо сейчас остановить машину, прижать ее к себе и больше уже никогда не отпускать.       Интересно, как она целуется? Наверное совсем и не умеет. Хотя Полянский… тут Андрей, действительно, остановил машину и вышел из нее. Пора было усмирять свою ревность. Ведь всего одна мысль о Катиных поцелуях с Герой и он снова был на взводе. А это было недопустимо, он сам вчера выбрал линию своего поведения, значит нужно было следовать ей. Или выбирать другую, что было сейчас невозможно.       — Андрей Павлович, что-то случилось?       — Нет, Катенька, просто немного закружилась голова. Но уже все прошло, сейчас поедем.       А Катя вспоминала вчерашний вечер и улыбалась. Все-таки жаль, что она так давно и безнадежно влюблена в Жданова. С Германом было легко и интересно. Ну какой бы еще мужчина не постеснялся ее внешнего вида, дождался бы ее из «Пигмалиона», повез в такой пафосный ресторан, как «Ришелье» и целовал бы ее на глазах у всей этой чопорной, гламурной, недоумевающей публики?       Ей с ним было легко, весело и легко. И притворяться не нужно было. В какой-то момент она спросила:       — Герман, а тебе совсем не стыдно сидеть со мной за одним столиком, держать меня за руку, даже целоваться со мной публично? Завтра ведь вся Москва на все лады будет склонять твое имя. У всех на устах будет одно — Полянский подцепил Ждановскую «ручную обезьянку» и выгуливает ее в высшем свете. Хорошо еще, если это не напечатают в прессе.       — Ну, тебе же не стыдно сидеть за одним столиком со старым разведенным бабником, правда? А теперь я хочу чтобы ты меня услышала. Никогда больше не смей называть себя «ручной обезьянкой». Во-первых потому, что мы оба знаем, какая ты на самом деле. А во-вторых, потому, что я никому не позволю тебя унижать, даже тебе самой.       Герман нежно поцеловал Катины ладошки.       — Я вот смотрю на тебя сейчас — глаза те же, просто скрытые от посторонних очками, кстати, смешными и трогательными. Губы те же, самые сладкие и волнующие, только не накрашенные. А мне что помада нужна, или все-таки губы? Та же мочка уха и голубая жилочка на виске, в которые я и влюбился.       — Ты что? Не нужно, Герман, пожалуйста, не нужно.       — Чего? Влюбляться было не нужно? Или ты не веришь, что я говорю правду? Я говорю правду! А ты знаешь, на кого ты сейчас похожа с этими очками, с косичками и совершенно без макияжа?       — На кого?       — На Набоковскую Лолиту. Этакая девочка-женщина, соблазняющая своим невинным видом взрослых дяденек, вроде меня.       — Герман, не нужно, пожалуйста. В меня нельзя влюбляться. Понимаешь?       — Это почему же в тебя нельзя влюбляться? — Полянский засмеялся. Засмеялся весело и беспечно, — Назови мне хотя бы одну причину по которой в тебя нельзя влюбляться.       — Потому, что ты мне нравишься и я не хочу, чтобы тебе было больно или плохо. А еще потому, что ты был мужем Юлианы, а еще…       — Подожди, я не понял, что ты хотела сказать. Почему это от любви к тебе мне может быть больно или плохо?       — Потому, что я очень люблю другого, — Катя опустила голову и покраснела.       — Кого? — Герман стал серьезен и отстранен, — Впрочем, какая разница. А он тебя любит?       — Не знаю, но думаю, что дышит он ко мне не совсем ровно.       — Тогда я понял. Это Жданов, ты ведь его любишь? То-то я понять не мог почему он мне так нахамил. Ну, Юлька и стерва. Ох, и стерва. Убью заразу. Так вот почему она меня попросила тебя с работы забрать. А твой образ тогда, на первой нашей встрече тоже она создавала? Молодцы, девочки, использовали меня вслепую! Развели, как мальчишку.       Герман чуть не плакал. Столько лет ему не удавалось забыть Юлиану, столько лет он расплачивался за собственную глупость. И вот, когда ему, наконец, удалось влюбиться в другую, все оказалось игрой и химерой.       — Катя, я никогда бы не мог подумать, что вы можете принять участие в балагане, что можете так играть чужими чувствами. — Полянский и не заметил, как снова перешел на «вы», — Пойдемте, я отвезу вас домой и мы распрощаемся. Я постараюсь забыть вас, Катя.       — Как же ты ошибаешься, Герман. Я ни одной секунды с тобой не играла. О том, что ты был мужем Юлианы я узнала только сегодня. А уж того, чтобы ты влюбился, я и вовсе могла ожидать меньше всего. Я шла на переговоры с тобой. На переговоры. А не на свидание. То, что я была в своем новом образе, никак не касалось лично тебя. Это связано с принципиально новой стратегией «Зималетто» и я должна буду показаться в этом своем новом образе на показе. А это страшно. Вот я и репетировала свой выход. Но я и предположить не могла, что ты…       Дальше Герман ей договорить не дал, просто закрыл ее губы своими губами, а уж глаза у нее сами закрылись…       — В конце концов за любовь нужно сражаться. Да, сегодня у Жданова есть фора, но кто сказал, что именно он выиграет эту партию, —прошептал Герман на ухо Катерине, когда сумел оторваться от ее губ.