Ангел-хранитель мой...

      Он и правда готовился к встрече с ней, теперь она это знала точно. Во-первых, на тумбочке у кровати стояла ее фотография. Во-вторых, в шкафу на полке лежало две пижамы, одна теплая с длинными штанишками, вторая шелковая с шортикам. Пижамы были ее размера и роста. В-третьих, тапочки были ее, Катиного, тридцать шестого размера.       В-четвертых, на кровати у изголовья лежал томик «Танка. Японские пятистишия». Андрей знал, что Катя с ума сходит по танка, видел сколько у нее в комнате сборников японской поэзии, знал, что она ее любит, Катя иногда к месту цитировала что-нибудь из Сайгё, Басё или Бусона. И он знал, что именно за этим сборником, только что вышедшем из печати, Катя охотилась, но так и не купила, по причине ох и не малой его стоимости.       Но все эти доказательства были сущим пустяком, по сравнению с последним и самым главным.       Как-то в обеденный перерыв Светлана Локтева зашла к Кате в каморку, у ее дочки был день рождения и она советовалась со всеми, не зная, что подарить девочке. У Катьки тогда загорелись глаза и она стала описывать Свете куклу своей детской мечты. Куклу о которой она грезила несколько лет, но так и не решилась попросить ее у родителей, потому что понимала, что покупка такой куклы надолго пробьет брешь в семейном бюджете. Локтева тогда только посмеялась, нынешние девочки не мечтают о куклах.       И вот теперь, на самом видном месте, прямо в центре кровати сидела ее детская мечта, огромная кукла, к платью которой была степлером подколота записка: «Девочке Катеньке. Мечты должны осуществляться.»       Значит он тогда слышал их разговор, слышал и запомнил. Сердце сдавило железной рукой, дышать стало очень трудно, Кате казалось, что она сейчас хлопнется в обморок. Но она не хлопнулась, она громко, по-детски заревела. Словно и вправду она та самая маленькая девочка, мечтавшая об этой кукле и получившая ее каким-то неведомым образом, возможно от волшебной феи.       Андрей влетел в гостевую даже не постучав. Все это время, что Катя обследовала комнату, Жданов стоял по другую сторону двери и прислушивался. Он ждал Катиной реакции на подарки. Ждал, что она выскочит, бросится ему на шею и все дальнейшее произойдет само собой, естественно и без смущений. Но она не выскочила, не бросилась к нему. Вначале послышался тихий не то вздох, не то всхлип, а потом, сразу же за ним, громкие горькие, какие-то детские рыдания. Тут у Андрея крышу и снесло.       Вместо того, чтобы дожидаться пока Катя выскочит к нему, он сам влетел в комнату. В этот миг он не думал о правилах этикета, о том, что приличные люди стучат, прежде чем войти в чужую комнату, что Катенька может быть не одета и он ее смутит, Жданов вообще ни о чем не думал. Катя рыдала и он просто спешил на помощь.       Она сидела на полу в своем красивом вечернем платье, закрыв лицо руками и рыдая так, что сердце разрывалось от жалости к ней.       — Катенька, девочка, что случилось? — Андрей бросился к Кате, подхватил ее на руки, сел на кровать не выпуская ее из рук, — Что с тобой? Я тебя чем-то обидел? Не плачь, ну, пожалуйста, не плачь. Я не могу этого слышать! Если я сделал что-то не так, ты только скажи, я сейчас же все-все исправлю.       Вместо ответа Катя обхватила его шею руками, тесно прижалась к Андрею и продолжала рыдать. Это было невыносимо. Он не мог этого слышать, просто физически не мог. Ему самому нестерпимо стало щипать глаза. Только этого не хватало, чтобы первое свое свидание они провели у него в гостевой на его кровати, рыдая дружно в унисон.       Что-то немедленно нужно было делать. И он сделал.       Очень аккуратно Андрей снял Катины руки со своей шеи, немного отстранился и посмотрел на ее лицо. Это уже не было лицом прекрасной незнакомки. Перед ним была его Катенька, тушь потекла, помада стерлась, нос покраснел и набух. Детское милое личико проступило сквозь слой макияжа. Теперь Андрей знал, что делать. Дотянувшись рукой до тумбочки он достал влажные салфетки и начал аккуратно и нежно вытирать лицо своей девочки.       — Вот так, моя хорошая, вот так. Сейчас мы станем чистенькие, сейчас мы успокоимся, сейчас мы опять будем красивыми и все расскажем. Мы расскажем, что с нами случилось и Андрей все исправит. Катенька никогда больше плакать не будет, куда это годится, чтобы такие красивые, такие умные, такие любимые де…       Тут Катя зарыдала еще горше и Жданов понял, терапия не помогает, пора переходить к хирургическим методам. Он и перешел.       Салфетки были отброшены, Андрей осторожно и легко коснулся губами сначала одного глаза Кати, потом другого, потом начал покрывать нежными, почти невесомыми поцелуями ее щеки, уши, подбородок. Наконец он коснулся губами ее губ, мимолетно и безгрешно, потом еще раз, и еще и еще… Пока Катя, не выдержав больше этой пытки, сама не начала пытаться удержать его губы хоть на мгновение дольше. Вот тогда он и решился.       Поцелуй получился долгим, блаженно-ярким до исступления, Катя все еще всхлипывала и периодически отстранялась, чтобы всхлипнуть в очередной раз, но это уже были не рыдания, а только их отголоски. Боже, как давно Андрей мечтал об этом! Правда и в страшных снах Андрею не снилось, что их первый поцелуй будет таким мокрым и соленым от слез. Но именно он, этот соленый и мокрый поцелуй останется навсегда в его памяти самым сладким, самым прекрасным воспоминанием.       Катя сама начала расстегивать пуговицы на его рубашке и целовать его шею и грудь, иначе он сдержал бы данное ей слово и ни за что не воспользовался обстоятельством, пусть оно даже и было благоприятным. Но Катюша сама дала ему понять, что готова идти дальше. И он пошел…       Андрей расстегивал молнию на платье Катерины медленно, готовый в любой момент все отыграть обратно. Но Катя не только не была против, она как-то доверчиво и сразу отдала себя в его руки. Под платьем были только трусики и колготки, оно и понятно, фасон ее наряда не предполагал бюстгальтера. Но Андрей не был готов к тому, что произошло в тот момент, когда он неожиданно увидел алебастровой белизны высокую, налитую, упругую девичью грудь с небольшими темными ореолами вокруг затвердевших сосков, у Жданова затряслись руки.       «Вот так и начинается «паркинсон», — последнее, что успел подумать Андрюша.       Нет, он конечно пытался быть очень аккуратным и нежным, он помнил, что в первый раз женщинам всегда больно, но все это было где-то там, на подсознательном уровне, а боковая орбитофронтальная кора* отключилась задолго до наступления оргазма. Отключилась полностью. Даже того, что нужно бы предохраняться, его разум не зафиксировал.       Мозги возвращались на место медленно, уже после душа, где все повторилось. Да нет, не повторилось, а началось и закончилось по второму кругу, но совсем иначе. Со смакованием, что ли? С долгой прелюдией и диким, сумасшедшим выбросом эндорфинов, с ощущением полного счастья.       Но мозги, они на то и мозги, чтобы все испортить. Вместе с возвратом мозгов на свое законное место, Андрея начал мучить один бестактный и хамский вопрос.       — Катенька, это Герман, да?       — Что Герман? — не поняла Катерина, лежащая рядом с Андреем и крепко к нему прижимающаяся.       — Герман был твоим первым мужчиной?       Катя слышала, как у Андрея скрипнули зубы. Вместо ответа она подтянулась повыше и поцеловала его в плечо. Жданов прижал к себе свою любимую девочку, которая оказалась не девочкой, и это выводило его из себя. Только одна мысль о том, что его нежной, страстной и такой любимой Катенькой обладал Полянский, приводила его в бешенство.       — Что у тебя было с Полянским?       — Ты уверен, что имеешь право задавать этот вопрос, Андрей? Я же не спрашиваю, что у тебя было с Кирой, или с Лариной, или с Изотовой?       — Это совсем другое дело.       — Вот как? И почему это совсем другое дело? Потому, что ты мужчина, а я женщина? Да ты шовинист, господин президент. Никогда бы не подумала, — Катя надула губы, выскользнула из объятий Андрея и отвернулась на другой бок.       — Катенька, не злись, тебе это не идет. Я сам понимаю, что я неправ, что я бестактен и глуп. Но ничего с собой сделать не могу, как представлю Полянского и тебя вместе, кулаки сами сжимаются. И удавиться хочется, что раньше тебя у него не забрал.       — Я что, вещь? Меня что, можно забирать, передавать из рук в руки?       — Ты права, права во всем, но…       — Нет, Андрей, это не Герман. С Германом у меня ничего, никогда не было. Это правда.       — А тогда кто? — в недоумении сказал Жданов и сразу понял, что свалял дурака.       — Ты хотел спросить кто же еще мог позариться на такую уродину? — голос Катюши зазвенел, — Уверяю тебя — никто! Никто на меня не зарился. Ты единственный, кто сумел разглядеть меня под ворохом тряпья, брекетами и очками. Даже Герман вначале увидел красавицу Пушкареву, а уж затем обратил на меня внимание. Так что ты единственный извращенец на всем белом свете, — Катя заплакала.       — Господи! Катенька, прости меня, ну, не плачь, ну, умоляю тебя, не плачь. А хочешь шампанское? Вот я кретин! Пригласил девушку на камин и шампанское, а сам довел до слез и шампанским не напоил. Кретин, болван и жадина. Будешь шампанское, солнышко?       Катя кивнула и Андрей, замотав ее в одеяло, аккуратно перенес свою самую ценную ношу в гостиную. Усадил на пол у камина, открыл шампанское, разлил его по бокалам, сам сел рядом, прижал к себе свое сокровище.       — За нас, девочка, за тебя и за меня. Вместе.       Катя выпила все, что было в бокале одним махом, придвинулась к Андрею и начала свой рассказ. Она рассказала, как на третьем курсе на нее поспорили, как какой-то недоносок по имени Денис соблазнил ее и бросил сразу же, как условия пари были выполнены.       По мере Катиного рассказа Андрей мрачнел, закипал и понимал, что так этого не оставит, что он, обязательно, найдет ублюдка и заставит его расплатиться по самому большому счету.       — Не нужно этого делать, Андрюша, — словно прочтя его мысли, сказала Катя, — я давно простила его.       — Я люблю тебя, Катенька.       — Я тоже очень тебя люблю. Но на работу я сегодня не пойду, даже если ты меня уволишь за прогул, — засмеялась Катерина.       А над Москвою вставало солнце…