Ангел-хранитель мой...

      Двери номера Амуры, действительно, не были заперты. Ждала ли она кого-нибудь, или просто проводила какой-то магический обряд для нас навсегда останется загадкой, но картина, открывшаяся взгляду Малиновского, настолько его потрясла, что просто необходимо ее описать подробнее.       Свет в комнате был погашен, однако темно не было, казалось, что все предметы отражают мерцание, исходящего от Амуры свечения. Бог его знает, что она с собой сделала, какие масла втирала в кожу, какие крема, только кожа ее светилась теплым мерцающим светом. «Крем Азазелло, — подумал Роман, почему-то вспомнив Булгакова, — да она ведьма». Пахло сандалом и только что молотым кофе, от запаха кружилась голова. А, может, не от запаха, а от тихо играющего «Осеннюю грусть» Мишеля Леграна саксофона?       Хотя я вполне допускаю, что не свет, не музыка и не запахи были причиной головокружения «бабочника и юбочника» Романа Дмитриевича Малиновского. Вполне возможно, что всему виной была Терпсихора**, не даром же Амура как-то хвасталась женсовету, что умеет танцевать такой эротический танец, что ни один мужчина не устоит. Вот и сейчас она то ли репетировала его, этот танец, то ли уже выступала на публике, этого мы тоже никогда не узнаем. Все зависит от того, знала ли Амура о присутствии Ромки в ее комнате, ибо танцевала она не только повернув лицо к окну, а не к двери, но и с закрытыми глазами.       Если говорить честно, то мне думается, что Амура прекрасно была осведомлена обо всем, что происходило за ее спиной, ведьма же, но выдавать ее тайну я не собираюсь никому. Хотя одну пикантную подробность мне все же придется выболтать — из одежды на девушке был только полупрозрачный коротенький пеньюар и малюсенькие трусики-стринги.       Ромка не знал что ему делать, впервые в жизни не знал. Подойти к Амуре? Окликнуть ее? Развернуться и уйти? А, вдруг, она никого не ждала, просто расслабляется и отдыхает таким образом, или еще хуже, вдруг, совсем и не его она ждала? Как только Роман допустил возможность соперника, голова отключилась вовсе, кровь вспенилась в венах, в паху снова появилась боль, сердце застучало громче играющей мелодии, а сам он поплыл по воле волн.       О, это была удивительная ночь. Ночь, когда Роман впервые в жизни дарил тепло и нежность, несмотря на то, что сам он находился в эпицентре вулкана. Ночь, когда он с благодарностью принимал нежность и тепло. Ночь, когда мир вокруг стал призрачно-прозрачным, ирреальным, когда во всей вселенной остались только он и она. Ромке казалось, что они сейчас могут парить, что их души, давно отлетев, сплелись где-то там в искривленной реальности, как здесь и сейчас сплелись их тела.       А еще появился страх, и это тоже было впервые в жизни, страх, что он всего лишь минутный каприз для этого дитя африканской страсти. Он не хотел стать мимолетным, он хотел большего. Потому что прекрасно отдавал себе отчет в том, что и она не мимолетна для него. Он-то думал, что переспит с ней и закончатся его мучения, а вышло, что его мучения только начались.       Потому что то, что произошло этой ночью, никак нельзя было назвать пошлым словом «переспать», романтичные люди назвали бы это любовью.       — Роман Дмитриевич, просыпайтесь, на десять у нас запланированы переговоры на фабрике, — жарко дохнуло ему в ухо.       — Перенеси все переговоры на завтра, — сладко потягиваясь, пробормотал Роман.       В комнате пахло свежесваренным кофе и корицей. Почему-то вспомнилась Цветаева:

Чем пахнет? Спешкой крайнею, Потачкой и грешком…

      Она назвала его Роман Дмитриевич, что она этим хотела сказать? Что происшедшее случайность? Что это конец? Может поэтому ему и вспомнилась «Поэма Конца»? Да вы становитесь параноиком, товарищ Малиновский. Это было непривычно и неприятно. Раньше такие глупости его не волновали. Свои сомнения необходимо было разрешить, а он боялся. Он очень боялся оказаться случайным.       — Я отменила встречу, Ромочка. Кофе хочешь... с рогаликами?       — Я тебя хочу…       Больше они не расставались до самого возвращения в Москву. Андрей выиграл у Кати пари, когда сказал, что со второй недели командировки «Зималетто» понадобится оплачивать всего один, пусть и двухместный номер, и проиграл его, когда сказал, что на четвертой неделе номеров снова станет два, зато одноместных…

***

      Герман, казалось, напрочь забыл о Кате, хотя Юлька могла дать голову на отсечение, что это не так. Уж слишком хорошо она знала своего бывшего-настоящего.       И только после того, как они вчетвером отужинали в «Ришелье», Юлиана поняла, что Герман освобождается от Катерины. Они тогда, Андрей с Катей с одной стороны, а Герман с другой, подписали бумаги на какое-то оборудование для «Зималетто». А потом Юлька утащила Андрея танцевать, давая возможность Гере и Катюхе поговорить.       — Как поживаешь, Катенька?       — Спасибо, Герман, все хорошо. Нет, все не просто хорошо, все чудесно. И этим я обязана тебе. Если бы ты тогда…       — Катя, не надо, я до сих пор не уверен, что поступил правильно.       — Ты поступил правильно, Гера! Иначе на планете земля стало бы на четверых несчастных больше. Я люблю Андрея! Герочка, миленький, я так его люблю, что не смогла бы без него не то что жить, даже существовать. Знаешь, как я тебя воспринимаю? Как своего старшего брата, как очень близкого друга. А он для меня Ангел-хранитель, я готова молиться на него, как на идола, готова раствориться в нем.       — Когда прикасаешься к идолам, с них осыпается позолота. — Герман горько ухмыльнулся.       — Не смей, слышишь, не надо, или мы поссоримся. Потому что ты не понимаешь… Он без меня тоже не может. Все, что я чувствую к нему — это взаимно. Тебе Юлиана рассказывала, что меня похищали?       — Нет! О, Господи, когда, кто, что случилось?       — Не важно, я не хочу об этом говорить, спросишь Юлю, она расскажет. Я это сказала сейчас только для того, чтобы ты никогда больше мне не говорил о позолоте… Андрей на тросе спустился с девятого этажа на восьмой и спас меня. Гера, а самое главное, что если бы он даже не любил меня, я все равно не смогла бы полюбить кого-то другого.       — Катюша, а почему ты сказала о четырех несчастных?       — А ты посмотри на наш столик, вот мы бы все вчетвером и были несчастны. Мы с Андреем — это понятно почему, а вы с Юлианой… — Катя взяла Германа за обе руки, приблизила к нему свое лицо. Андрей дернулся, но Юлька не позволила ему мешать сейчас Кате с Герой. — Послушай меня внимательно, Герка, я стала взрослой и умной, я стала видеть то, на что никогда бы раньше не обратила внимание. Никогда ты меня не любил. Я появилась тогда, как твое прекрасное прошлое, которое тебе, непременно, хотелось вернуть, вот ты и постарался вернуть, убедив себя, что меня любишь, а ее забыл.       У Кати на глаза навернулись слезы.       — А она-то… Господи! Такая умная и такая глупая, такая сильная и такая слабая, Юлиана. Какой же надо быть дурочкой, чтобы всю жизнь наказывать тебя и себя? Она же любит тебя, не меньше, чем я люблю Андрюшу. И ты ее любишь. Если бы вы могли себя видеть со стороны, вы же светитесь, когда вы вместе. Ты никогда так со мной не светился. Гера, зачем вы тратите свою жизнь на борьбу с ветряными мельницами, вместо того, чтобы наслаждаться каждым мгновением, проведенным вместе?       Катя вскочила с места и прошла прямо в центр танцевальной площадки.       — Андрей, дай нам с Юлианой две минуты наедине, забери мою сумочку и пойдем домой, пожалуйста.       — Катюха, боюсь нас неправильно поймут, если мы с тобой завальсируем сейчас.       — Юля, хватит ерничать. Мне есть, что тебе сказать. Ты помогла мне. Ты меня спасла от меня же самой. Теперь моя очередь. Что вы с Германом творите? Может быть, хватит? Может, пришло время сказать правду и ему и тебе? Юлиана, иди к Герману и скажи ему правду, скажи, что ты его любишь. У вас еще есть время для счастья, но оно уходит. Юленька, пожалуйста, подумай над моими словами. Я желаю вам счастья. Пока.       Андрей ждал Катюшу в дверях ресторана, она подошла к нему, поцеловала, затем обернулась к столику за которым уже сидели Герман и Юлиана, подняла обе руки, согнутые в локтях вверх и сжала кулачки…