В две нитки

Аркэйн знала о войне из жеребячьих игр, в которых участвовала – да и то не в роли солдата, а в роли медицинской сестры. Это было так безобидно, комично, пусть и неестественно для кобылки. Но теперь, когда у неё на копытах был первенец и последовавшие за ним близнецы, весть о войне пустила колючую дрожь по её спине. Это слово, несмотря на отсутствие связанных с ним резко отрицательных эмоций, повергло единорожку в молчаливый ужас, неотвратимый, навязчивый, на уровне инстинкта и кобыльей интуиции. Что-то неладное. Что-то неладное должно прийти с возвращением некой Кристальной Империи и напавшим на приграничные города Эквестрии неким Королём Сомброй. Привезший эту весть из города молодой соседский жеребец, несколькими годами моложе мужа Аркэйн Кэйз, был приятно возбуждён и едва ли не подпрыгивал на месте, рассказывая подошедшим односельчанам об объявленной мобилизации. Единорожка побледнела. - Что такое, Аркэйн? – непременно заметил это Солид Рафтер. Его практически скептическая реакция на весть обуславливалась неизменно спокойным нравом, но кобылка чувствовала, что он тоже в какой-то степени рад развязавшейся войне, возможности погеройствовать и сразиться с врагом. Единорожка медленно покачала головой – и её догадка подтвердилась: не успел этот жест закончиться, как Рафтер, даже не обратив внимание на явную его лживость, снова втянулся в обсуждения. От мечтаний жеребцов Аркэйн затошнило. В их грёзах война была возможностью проявить себя, выложиться на полную, захватить трофеи и вернуться домой героями. Кобылку же мучило чувство недосказанности и смутное предчувствие опасности. Эквестрия столетия жила в мире, не зная войны. Самая циничная и разумная часть единорожки задавалась вопросом, видели ли эти хвастуны когда-нибудь копьё. Холодок повторно пробежался по спине Аркэйн: больше она не могла вспомнить никакого оружия. Ну, может быть, меч. И щит, определённо на войне есть щиты. Или нет? Чем воюют сейчас? Воюют ли сейчас вообще? У единорожки закружилась голова, отдалённый гомон радостных голосов сменился усиливающим тошноту писком. Она толкнула копытом калитку и на ватных ногах зашла в палисадник. Война резко привиделась ей туманом, полным неизвестности. Куда она отпустит мужа? Вернётся ли он? Аркэйн со всхлипом замерла посреди сеней. Раньше, в круговороте мирских забот, она не задумывалась над тем, любит ли Солид Рафтера. Глубокое уважение? Бесспорно. Симпатия? Не так уж он и плох собой. Благодарность? Определённо. Любовь?.. Сейчас, поняв, что может в любую минуту лишиться его навсегда, единорожка поняла, что не хочет и боится этого. Жизнь без Рафтера стала бы бесцветной, пустой и бессмысленной. Сейчас, когда он в некотором отдалении бурно обсуждает с соседями предстоящую войну, представлять его мёртвым было чудовищно и больно. А каково это будет, когда Аркэйн не будет знать о том, где он сейчас? Любая страшная догадка может оказаться правдивой, а единорожка не получит ни подтверждения, ни опровержения и сойдёт с ума от неопределённости. Представив это так живо, кобылка упала на кровать и, укусив подушку, разревелась, как маленькая. Кобылий эгоизм убеждал её проплакать так до возвращения мужа. Несомненно, увидев её в таком состоянии, он растрогается и никуда не пойдёт. Аркэйн так и поступила, но её ждал крах идеалов. Видимо, она пропустила именно ту часть обсуждения, в которой жеребцы мечтали о том, с каким воем и плачем, доказывающим их любовь к ним, будут провожать их на фронт жёны. Иначе как объяснить эту довольно-снисходительную жалость на лице Солид Рафтера, когда он и впрямь вернулся в самый разгар плача единорожки? Его успокаивающие слова и ласки взбесили Аркэйн. Земной пони не отрекался от своего желания идти в армию – он убеждал супругу в том, что это не просто необходимо, а естественно. План кобылки потерпел полный провал, она почувствовала себя дурой. В расстройстве наговорив Рафтеру всякого, единорожка с пульсирующей гневной болью в самом центре головы ушла к своим привычным обязанностям по дому и не виделась с мужем до вечера, а вечером не пришла спать к нему, а забралась на чердак. И не смогла уснуть, не ощущая привычного тепла крепкого тела рядом. Сдавленно всхлипывая и вздрагивая от рыданий, единорожка свернулась калачиком на ставшем вдруг неприветливо колючим сене. Дневные мысли снова атаковали её, получая подкрепление в виде сбывающихся страхов кобылки – одинокая холодная постель без надежды на поддержку того, кого она любит. Аркэйн вспомнила все горькие и обидные слова, которые наговорила Рафтеру в пылу эгоизма и гордыни, и живо представила, как он умирает, помня о них и не получив извинений. Единорожка чуть было не издала вой, как вдруг почувствовала на своей шее знакомые ласковые губы. По её телу заскользило широкое копыто, мягко обнимая и притягивая ближе – и остывшую, замёрзшую спину согрела почти горячая шерсть. Аркэйн с облегчением выдохнула и развернулась, опасаясь столкнуться с осуждением и насмешкой в глазах Солид Рафтера, но вместо них увидела нежность и сочувствие. Вжавшись в его тело, она вновь дала волю слезам. - Я не хочу тебя отпускать, не хочу, - просто и отчаянно вырвалось в превращающуюся в океан шерсть жеребца. – Не хочу, люблю, не отпущу… Бессвязный поток правдивых слов был впитан нетребовательными губами земного пони. Колючее сено вдруг стало самой мягкой постелью, а сильные объятья – единственной надеждой на спасение от кошмаров. И Аркэйн действительно не отпускала Рафтера до тех пор, пока не уснула от усталости и дрожи во всём теле. Она всё-таки смирилась с неизбежным, когда в село прибыла вереница военных фургонов. Единорог в форме отрывистым и жёстким голосом отдавал приказы, забирая каждого жеребца, способного держать оружие в копытах и зубах. Аркэйн краем глаза заглянула в один из фургонов – внутри уже было множество весёлых выпивающих жеребцов. Единорог, с прямым и правильным рогом, не то, что у неё, на заднем плане орал что-то угрожающее в адрес каких-то дезертиров и ренегатов. Аркэйн обняла уходящих на фронт отца и братьев – остались только самые младшие, которые вообще никуда не годились в военном деле – и подошла к Солид Рафтеру. Он, как-то странно, скомкано улыбаясь, раскрыл ей объятия. Единорожка медленно приняла их, но они быстро перестали носить формальный характер. Крепко обвив копытами тело мужа, как только смогла, она уткнулась лицом в изгиб его шеи и несколько раз вздрогнула, будто собираясь снова заплакать, но вместо этого подняла голову и поцеловала его, не обращая ни на кого внимания – горько, отчаянно, как в последний раз. То, что прежде спровоцировало бы осуждения, сейчас ни у кого не вызывало никаких эмоций, кроме участливого понимания. Даже Солид Рафтер, всем сердцем осмысляя этот хрупкий момент, осознал, что он, возможно, может стать и последним. Его копыта сами собой постарались объять каждый дюйм спины единорожки, зарылись в непослушную пушистую гриву. Разделялись супруги очень тяжело, неохотно, медленно, постоянно порываясь снова сплестись вместе и цепляясь за каждое движение друг друга. Под плач кобылиц, в котором единорожка не участвовала – выплакала всё, что могла, ещё ночью, – фургоны угрохотали в следующий населённый пункт. Но в том же безмолвии Аркэйн простояла на дороге дольше всех, вглядываясь вдаль и по-первобытному втягивая ноздрями растворяющийся в воздухе запах мужа.