В две нитки

Потекла череда однообразных, безжалостных дней. Полола ли она огород, готовила ли обед, нянчилась ли с жеребятами, вязала ли долгими вечерами у окна — ничего не обходилось без затравленного взгляда на калитку: не вернулся ли Солид Рафтер? Не закончилась ли война? Однако дни сменялись неделями, недели — месяцами. Раньше, много раньше положенного выпал снег, резко похолодало, и Аркэйн поблагодарила свою привычку разменивать стресс на петли вязаных изделий: ни она, ни её жеребята не мёрзли. Надежда увидеть Солид Рафтера сменялась отчаянием и беспокойством: жив ли? И, если днём у неё не было большого количества времени для того, чтобы размышлять над этим, по ночам все тревожные мысли настигали её. С соседками единорожка теперь почти не общалась, потому что у них только и было разговоров, что о войне. Но Аркэйн Кэйз не винила их за это, потому что как в этом можно обвинить? Она сама не меньше них переживала за мужа, отца и братьев. Когда спасительная пряжа закончилась, кобылка, чтобы не забивать свою голову лишними беспокойствами и не срываться потом на жеребятах, вызвалась помогать по хозяйству матери. Из-за этого домой она возвращалась совершенно вымотавшейся и вырубалась сразу же, иной раз даже голова до подушки не успевала долететь. Такой «анестезии» не хватило надолго. Бродячая торговка, регулярно посещавшая село в течение года, через год после начала войны занесла Аркэйн письмо. От Солид Рафтера. Сердце единорожки чуть не выпрыгнуло из груди: ни она, ни Солид Рафтер писать и читать не умели, уж не похоронка ли? Задыхаясь от волнения, кобылка захватила запрятанную баночку квашеной капусты — с продовольствием в деревне становилось всё туже, да ещё и этот проклятый снег не хотел таять, чтобы можно было посадить новые растения — и побежала к единственной грамотной кобыле в деревне. Та распечатала письмо и, постоянно щурясь, будто буквы убегали из-под её взгляда, и она пыталась приструнить их, медленно прочитала. Единорожка клятвенно пыталась заучить его наизусть, но волнение было столь велико, что она запомнила эту записку только в общих чертах. Солид Рафтер был жив, а письмо написал боевой товарищ под его диктовку. После этих строк Аркэйн громко всхлипнула от облегчения и закрыла копытом рот, чтобы заглушить рвущийся наружу плач и не мешать кобыле зачитывать дальше. «Рафтер, мой Рафтер, ты жив, какое счастье, любимый, ты жив!» — окрылённо думала единорожка, пытаясь сосредоточиться на рассказе мужа об армейском быте. Ей стало понятно, что всё отнюдь не так легко, как описывал жеребец. Присущим всем кобылам чутьём и знанием мужа она почувствовала каждую запинку и каждую паузу, даже если их не было в письме: словно Солид подбирал слова, чтобы всё казалось не так ужасно и Аркэйн не переживала без толку. Мол, нелегко, но и жаловаться грех. Однако благодаря своей интуиции единорожка поняла, что всё очень плохо: броня износилась, оружие затупилось, продовольствия хватает не всем и не всегда, а погодные условия – ад, морозный и снежный ад. Пусть Король Сомбра и теснит эквестрийские войска от своей Империи, холод и лёд следуют за ним, замораживая всё на своём пути, а его воины — не знающие усталости и жалости непони, которые беспрекословно и самоотверженно выполняют приказы, словно нет у них никаких инстинктов, кроме подчинения своему Королю. Аркэйн стали понятны причины столь затянувшейся зимы, и по погоде она стала отслеживать успехи эквестрийской армии, пусть эта идея сначала и показалась ей глупой. Оттепелей становилось всё меньше, пока они не исчезли совсем, а через пару месяцев после усилившихся морозов над селом установились такие густые тучи, что даже днём без фонаря было невозможно выйти на улицу: тут же споткнёшься в вечных сумерках о заледеневший трупик не успевшей добежать до дома собаки. Могло бы стать светлее за счёт снега, но ему нечего было отражать: солнечные лучи, едва пробившись сквозь облачную завесу, таяли и рассыпались в вышине. Единорожке становилось легче от осознания того, что её амбар и погреба ломятся от запасов даже после такого долгого времени. Куры, гуси и утки, которых было на её с Солид Рафтером дворе без счёту, в тепле и сытости быстро справились с беспокойством по поводу изменившегося жизненного порядка и снова стабильно несли множество яиц, из которых можно было сварганить хоть нехитрую снедь, хоть весьма вкусные блюда. Чтобы продукция не пропала, Аркэйн делилась ей с матерью, у которой даже с помощью дочери было не всё так благополучно в хозяйстве. Кобылка не могла нарадоваться на предусмотрительность Солид Рафтера: на скотном дворе он соорудил небольшую печку, которую она сначала считала совершенно бесполезным дополнением, а теперь, в условиях непрекращающихся холодов, затапливала на ночь и утром не обнаруживала среди скотины ни единой заледеневшей тушки. Аркэйн научилась стричь овец — и у неё снова были пряжа и нитки, пусть и не такие красочные, как в былые времена. Коровы всё так же давали достаточно молока, а вот свиней единорожке пришлось продать: она так и не смогла привыкнуть к мысли, что теперь колоть их нужно будет ей самой, в одиночку. На Аркэйн оставалась только задача пополнения запаса дров и хвороста: в такой холод они уходили, как пулемётная лента, даже с учётом того, что построенный Солид Рафтером дом был тёплым и крепким и не пропускал никаких сквозняков. Поначалу с кобылкой в лес уходил только верный сторожевой пёс, которого она после случая массовой гибели собак от холода у других односельчан пустила жить в сени и тем самым спасла от жуткой участи. Кошку, к слову, пришлось взять в избу к жеребятам: она, будучи великолепным крысоловом, не обладала густой шерстью, которая спасла бы её от заморозков. Итак, пёс словно чувствовал, когда единорожка направлялась в лес, и непременно выскальзывал вместе с ней, как бы она его ни удерживала и ни пыталась обхитрить. Аркэйн довольно быстро смирилась с таким положением дел: в конце концов, одной в тёмном лесу было бы совсем жутко, а когда рядом с тобой огромная собака с густой лохматой шерстью и мощными челюстями, мелькает обнадёживающая и залихватская мысль: «Пусть только сунутся!». Как и другие односельчане, кобылка не ломала голову над кличками для своих животных: если у пса чёрная шерсть — значит, его будут звать Блэк, а ему самому без разницы, как назовут его хозяева, он и без имени так же хорошо стерёг бы их имущество и защищал от недобрых пони. Так было и до сих пор: пёс трусил рядом с санями, в которые запрягалась Аркэйн, и зорко осматривался по сторонам, выискивая опасность, а когда она достигала леса и пилила деревья и кустарники, стоял рядом и частично закрывал её от пронизывающего до костей ветра. Однажды единорожка действительно обрадовалась тому, что Блэк каждый раз бегает с ней за дровами: из чащи, рыча и сверкая глазами, выбрался исхудавший, но всё равно здоровенный голодный волк и помчался прямо на неё. Аркэйн парализовало от страха, она даже бессильно опустила пилу и прижалась к земле, смирившись с участью жертвы, как вдруг со страшным рыком чёрный лохматый пёс перепрыгнул через неё, закрывая своим телом, оттолкнулся от земли мощными лапами и столкнулся с волком в схватке. Блэк очень быстро одержал верх: он всегда дрался, ставя на быстрый и точный вынос врага, и никогда не устраивал долгой возни. Волк, сильно потрёпанный, со скулением уполз туда, откуда пришёл, а пёс спокойно вернулся к ошарашенной хозяйке, в голове у которой всё ещё крутилось: «Ещё чуть-чуть — и я буду мертва…». Уверенно обращаясь с домашним скотом, диких зверей, даже лисиц, Аркэйн почему-то боялась до оцепенения. Но месяцы всё так же шли дальше, и дела у Эквестрии на фронте, видимо, становились всё хуже и хуже: теперь метели и не думали прекращаться. Круглосуточно за окнами стояло заунывное морозное завывание, а дверь сотрясалась под ударами колючих ледяных крупиц, шедших теперь вместо снега. Такая пурга поднялась за одну ночь, пока Аркэйн спала в обнимку с жеребятами — они давно перестали использовать разные постели, чтобы легче было согреться. Наутро единорожка открыла дверь и увидела на месте только вчера отчищенной дорожки крепко смёрзшуюся стену изо льда. Она никак не хотела поддаваться лопате, которая уже привычно стояла у двери и каждое утро бралась для расчистки нанесённого за ночь снега. Аркэйн от отчаяния и злости ударила в лёд копытом и, заскулив от боли, закрыла дверь: тепло начало вытягиваться даже из отделённых маленьких тамбуром сеней. — Мам, возьми, попробуй вот этим, — она повернула голову, чтобы посмотреть на своего старшего сына, Стронг Эрдо, протягивающего ей топор. Второй он держал у себя на спине. — Стой в сторонке, — посоветовала единорожка, но после первого же удара топором по ледяной глыбе последовал второй — юный земной пони со свойственным расе упрямством ослушался и стал помогать матери. Вдвоём они пробили пару метров льда, прежде чем выдохлись. Всё это время близнецы сновали между братом и матерью, ловя отколотые куски в вёдра и относя их в тёплую избу, чтобы они растаяли и превратились в воду — уже привычная для младших брата и сестры обязанность. Аркэйн откинула копытом растрепавшуюся взмыленную от пота гриву и обречённо посмотрела на стену, которая, кажется, вовсе и не стала тоньше. Единорожка издала слабый стон. А затем, подумав, сняла со своего рога обручальное кольцо. — Подержи, — коротко попросила она Эрдо, и тот, трепетно приняв его на копыто, как настоящую реликвию, прижал к груди. — Что ты собираешься делать? — спросил жеребёнок и на всякий случай отошёл от матери, когда она поднялась на все четыре копыта, зверски глядя на ледяную преграду. Рог кобылки засветился тусклым серым светом, похожим на несколько прядей в её пёстрой гриве, и магическая аура хаотично зазмеилась во всех направлениях. Этим маленьким трюком Аркэйн Кэйз пользовалась, чтобы разогревать остывшую еду на тарелке, и теперь собиралась попробовать усилить его мощность в десятки и сотни раз. Жеребята дружно ахнули, когда магические потоки, кружась друг вокруг друга, как петли в сложной вязке некоторых изделий единорожки, вбуравились в лёд и начали плавить его. Аркэйн боялась, что не удержит заклинание. Она повысила мощность ещё немного, пока это не стало больно, и непоколебимо пошла вперёд. Магия кобылки растапливала лёд очень быстро, и скоро под копытами у неё начало хлюпать, а когда Аркэйн дошла до обыкновенного снега, который можно убрать лопатой — стояла в воде по колено. — Мама! — запищала её дочь, Майнд Дезорт. — Ты умеешь колдовать?! Едва стоя на ногах, единорожка вымученно улыбнулась, обернулась и кивнула в ответ. — Как здорово! Улыбка стала более натуральной. Аркэйн Кэйз не отказалась бы от своих отпрысков, если бы они начали её бояться, но ей приятно было получить подтверждение. Вместе с жеребятами она расчистила путь до дома своих родителей и ещё раз применила это заклинание, с непривычки доведя себя до странного изнеможения и сильнейшей головной боли: некому было научить её, что перешагивание порога магических возможностей чревато выгоранием. Но с дьявольским упорством Аркэйн добралась до двери и распахнула её. В паре шагов от входа, распахнув остекленевшие глаза и уставившись единорожке прямо в лицо, лежала её насмерть замёрзшая мать.