В две нитки

В доме, построенном Солид Рафтером, царила тишина. Не трещали даже дрова в камине. Трое жеребят, обнявшись в углу, испуганно смотрели на свою мать. Та медленно и угрюмо перетягивала бинтами стёртые в кровь передние копыта. Она не кричала и не крушила ничего, хотя её горе было очевидно. Напротив, Аркэйн больше не говорила ни слова — ни когда закрывала окоченевшему трупу глаза, ни когда копала яму прямо рядом с домом, ни когда лопаты и топоры сломались об окаменевшую землю, и ей пришлось продолжать своими копытами. Попытавшихся помочь жеребят она отогнала грозным взглядом и коротко приказала собрать в доме всё полезное, что они смогут найти — будь то еда, одежда или дрова. Инструменты уже закончились. Когда единорожка уложила мать в яму и свалила на неё выкопанную землю, маленькие земные пони вернулись. Еды они нашли не так уж много, зато одежды было достаточно; младший сын, Фаст Гоун, даже нашёл немного денег. Сейчас, в условиях войны, эти монеты были бесполезны, но Аркэйн Кэйз разрешила взять их с собой. Теперь Фаст Гоун тихо перекладывал золотые шайбочки с одной башни на другую, стараясь своей незамысловатой игрой отвлечься от того, какой отстранённой и безразличной стала их мама. В конце концов, зачем так долго смотреть в окно, заваленное снегом? Жеребята забили тревогу, когда Аркэйн Кэйз вдруг уронила голову на стол и больше не поднималась. Лихорадка мучила и пытала её. Время, проведённое в ледяной воде и снегу, болящие от копания закаменевшей земли копыта и выгорание не оставили здоровью кобылки никаких шансов. Всё тело Аркэйн Кэйз болело, было нечем дышать, разум оказался заперт в видениях и агонии. Тысячи миражей проносились за секунду и одновременно с этим растягивались на века. Они были самого разного характера, обо всём и ни о чём. Единорожка металась в бреду, выкрикивала бессмысленные фразы, одновременно плакала и смеялась. Когда болезнь отступила, и Аркэйн открыла глаза, она чувствовала себя страшно измученной. Постельное бельё под ней было липким от пота и грязи, натекших с неё — жеребята сумели перенести её из-за стола на постель, но были бессильны сделать больше. Когда единорожка пришла в себя, она в первую очередь спросила о еде, но, получив пищу, отказалась от неё. Мысль обо всём, кроме холодной воды, вызывала тошноту: единорожка всего лишь хотела убедиться, что её жеребята не голодали всё это время. Через силу Аркэйн поднялась с постели и почти сразу увидела лишь немного убавившуюся вязанку дров у печи, которую она принесла накануне. «Значит, я болела от силы пару дней», — с облегчением подумала кобылка, но когда она уточнила у маленьких земных пони, сколько пролежала в постели, все трое потупили взгляд. — Стронг Эрдо? — слабым, но требовательным голосом обратилась единорожка к старшему сыну. — Сколько времени прошло с тех пор, как я слегла? Жеребёнок тяжело вздохнул и пробормотал: — Полторы недели. Зрачки Аркэйн Кэйз испуганно сузились. Того, что она принесла из леса в тот раз, могло хватить лишь дней на пять! — Откуда дрова? — резко спросила единорожка и, увидев, как жеребята ещё ниже опустили головы и ещё старательнее спрятали взгляды, поняла всё без слов. Её голос сел от испуганного поражения: — Вы… одни ходили в лес? — Не одни, мама, с нами был Блэк! — вскинул голову Фаст Гоун. Аркэйн почти зарычала от отчаяния и запоздалого страха за своё потомство: — Какая разница?! Вы не должны были этого делать, вы… вы… — Мы бы замёрзли насмерть, — сдвинул брови Стронг Эрдо. — Ты бы замёрзла самой первой, мы должны были это допустить? У нас не было другого выхода, кроме как самим пойти в лес за новыми дровами. Майнд Дезорт всегда оставалась дома, чтобы ухаживать за тобой, а мы с Фастом уходили рубить кусты. Деревья мы так и не смогли осилить, извини. Со страдальческим стоном единорожка притянула своих упрямых сыновей к себе, обнимая и целуя их в гривы. Они были правы: иначе нельзя, иначе никак. Но теперь Аркэйн знала, что может положиться на них. Благодарение небу, маленькой семье больше не требовалось идти на такие отчаянные меры и приносить большие жертвы. Наступила долгожданная оттепель, наступила спустя почти год после начала войны, и потепление совпало с появлением на свет четвёртого жеребёнка. Аркэйн до самых последних признаков не знала, что носит его под сердцем, но догадалась, что родившаяся с таким же неправильным, но загнутым всё же назад рогом во лбу кобылка — плод её прощания с Солид Рафтером. Единорожка сразу же полюбила свою новую дочь, она вообще хотела как минимум пятерых жеребят, но лишний рот в такое тяжёлое время принёс только беды. Из-за всех тягот, которые Аркэйн сносила во время до последнего остававшейся неведомой беременности, Колл Вайлд родилась слабым, болезненным, крикливым жеребёнком. У её матери было достаточно молока, но ей всегда было мало, а, выпив всё до последней капли, маленькая единорожка непременно мучилась от болей в животике. Если Аркэйн пыталась отобрать вымя, когда чувствовала, что прожорливому созданию уже хватит — результат был примерно одинаковым. Положение спасла кошка. В иное время Аркэйн Кэйз скорее насадила бы крысоловку на рог, чем подпустила к своим жеребятам, но теперь, когда она была измучена бессонными ночами, а в избавившееся от снегов поле требовало засева, домашняя мурлыка стала настоящим избавлением. Звонко распевая свои песни, она обворачивалась вокруг требовательной единорожки в её колыбельке, и Колл Вайлд, почти тут же успокаиваясь, сразу же крепко засыпала. Фактически, кошка была единственным способом сладить с капризным жеребёнком, поле было большим, а времени, возможно, оставалось мало, поэтому Аркэйн, скрепя сердце, приняла такое положение дел. Несмотря на неожиданную помощь животного, говорить об облегчении было рано. Смёрзшаяся земля, пусть и после схода с неё ледяного слоя, очень тяжело поддавалась плугу: единорожке приходилось впрягаться в него вместе с надрывно мычащими от натуги коровами, а трём старшим жеребятам всем весом дружно наваливаться на отвалы, чтобы ребро хоть ненамного глубже вошло в землю. Вспашка давалась тяжело, время поджимало; маленькая семья с каждым закатом валилась спать без задних ног. Однажды в середине одного из таких тяжёлых дней их дом посетили нежданные гости в военной форме. Несколько земных пони, один единорог и один пегас весело застучали в ворота, зазывая хозяев. Аркэйн Кэйз, пусть и придержала разразившегося свирепым лаем Блэка, встретила их настороженно, с острыми вилами наготове: другого оружия в доме не было, а этим при желании можно было качественно подпортить недоброжелателю шкуру. — Здравствуйте! — широко улыбнулся пегас. — Вы, должно быть, Аркэйн Кэйз? Мы — пред… — Если вы — не для того, чтобы помочь мне вспахать землю, то простите, нам не о чем разговаривать, — угрюмо отозвалась единорожка. Пегас чуть нервно посмеялся: — К сожалению, нет. Но подождите, — он выставил вперёд переднюю ногу, не давая кобылке закрыть ворота. — Мы действительно пришли для помощи, а точнее, за помощью. — Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — уже раздражённо сказала кобылка. — Напротив, — почему-то опечалился пегас. — Наше правое дело, наша Эквестрийская армия, доблестно теснит врага к границам, но… у них заканчиваются медикаменты и продовольствие, а государство уже не справляется с обеспечением войск всем необходимым. Указом Селестии нам велено пройти по населённым пунктам и собрать пожертвования с жителей. У вас ведь тоже кто-нибудь ушёл на фронт, не так ли? Не хотите помочь своей семье, друзьям, соседям? Аркэйн Кэйз замерла и перестала держать ворота. Пегас, воспользовавшись этим, деликатно приоткрыл их пошире. — Скажите, как скоро конец войны? — тихо и устало спросила единорожка. — Когда все вернутся домой? — Скоро, — сочувствующе вздохнул пегас, кладя копыто на плечо Аркэйн. — Наша армия теснит врага, но запасы уже почти закончились. Война закончится, как только мы отвоюем Кристальную Империю. Кобылка отошла в сторону, раскрывая ворота, и крикнула: — Стронг Эрдо, открой амбар! Пусть эти господа возьмут всё, что посчитают нужным. Земные пони уходили со двора, нагрузив свои телеги доверху. Единорог с благодарностями от Принцессы Селестии выдал Аркэйн Кэйз грамоту. В амбаре практически ничего не осталось, но единорожка не беспокоилась: всё ещё были коровы, куры, к тому же, не так уж и долго ждать нового урожая… Однако стоило всему посеянному взойти и созреть, а маленькой семье — собрать выращенное, ворота их дома были распахнуты так грубо, что чуть не слетели с добротных петель. Пёс на цепи надорвался от лая, надёжные металлические звенья жалобно заскрипели под его напором, а во двор вошли несколько дюжих жеребцов — тоже в военной форме, как несколько месяцев назад. Только конкретно эти выглядели гораздо более решительными. Аркэйн Кэйз даже не успела добежать до спасительных вил, как к ней подошёл грозного вида земной пони и громогласно объявил: — Указом Её Высочества Принцессы Эквестрии Селестии была установлена норма обязательной сдачи продуктов королевству крестьянами для преодоления военно-экономического кризиса! Мы… — Подождите-ка, — торопливо перебила единорожка, — мы уже сдали эту вашу норму! — Мы ещё не посещали эту деревню, не пытайтесь нас обмануть, — рыкнул военный. Он явно был крайне раздражён тем, что ему приходится этим заниматься; его подчинённым, ожидающим в сторонке сбора дани, передавалось это настроение. — Посещали не Вы, а другие пони, — Аркэйн была напряжена не меньше. Этот разговор отнимал у неё минуты заслуженного отдыха после сбора урожая. — Нам даже дали документ о том, что мы сделали это. — Покажите, — потребовал земнопони почти насмешливо, прикрыв глаза. Кобылка заподозрила неладное, но всё же торопливо побежала в дом, сняла со стены грамоту и принесла военному. Он бросил её на землю почти сразу же, лишь взглянув один раз, и рявкнул: — Можете этим подтереться! Указанная здесь дата входит в период, когда закон только обсуждался и ещё не был принят. Вас посетили мошенники, нам очень жаль. Парни, грузите всё, что здесь найдёте! Аркэйн пришла в ужас. Запасы, которые она в прошлый раз оставила для семьи, практически подошли к концу, а… не заберут же эти пони их только что собранный урожай?! Кривой рог запылал серым светом. Неправильное телекинетическое поле схватило копытоять прислонённых к стене вил и, самопроизвольно вращая, понесло к единорожке. Второй магический поток, закружившись вокруг карабина на ошейнике Блэка, сдвинул застёжку — и оставалось только отпустить, чтобы брызжущий пенной слюной пёс бросился в атаку. Аркэйн Кэйз практически в боевой стойке пригнулась к земле с вилами наготове, свирепо рыча не хуже, чем он: — Это — всё, что у нас осталось. Вы не заберёте этого, и мне плевать, что вас кто-то опередил! Убирайтесь, или я спущу собаку! — Выполнять приказ, — только и рыкнул военный в сторону приостановившихся подчинённых. — Ваша ошибка — это Ваша ошибка, но казна Эквестрии должна пополниться от Вашего дома, таков закон. Всё, что успела Аркэйн — телекинезом сорвать с ошейника Блэка удерживающую его цепь. Криво брошенные вилы были легко отбиты подоспевшим откуда-то ещё пегасом, а сама единорожка оказалась скручена на земле. Отдававший приказы земнопони повернулся к несущемуся прямо на него псу, зубами выхватил пистолет из кобуры на передней ноге и метко спустил курок. Испуганный вскрик единорожки перекрылся предсмертным визгом пса. Аркэйн напугало всё: перспектива остаться в голоде, оглушительный грохот выстрела, дым и огонь, кровь на груди упавшего на землю четвероногого друга, отвратительная смесь запахов. Плача от отчаяния и тщетно сопротивляясь захвату, единорожка могла лишь смотреть, как военные сметают всё с полок и погребов, неудовлетворённо качая головами, а затем направляются к скотному двору. Они выгнали из стойл глупо озирающихся коров и быстро запихали по большим клетям всю домашнюю птицу. Единорожка чувствовала, что готова поседеть: какую же норму установила Селестия, что их собираются оставить без единой крошки еды, забирая даже скот? Жеребят, которые отчаянно пытались помешать этому грабежу, военные не тронули — максимум припугнули резким выпадом и каким-то грозным окриком в их сторону. Аркэйн тоже не причинили значительного вреда — пегас тут же выпустил её, как только дело было сделано, и все шансы на выживание были угнаны вместе с едой и животными. Первый порыв единорожки помочь псу был лишь осознанием того, что бессмысленно проверять, что осталось после налёта военных. Ничего. Они забрали всё до последнего.