В две нитки

Это был первый случай, когда Аркэйн не успокаивала расплакавшихся жеребят. Вместо этого она ревела вместе с ними. Собственно, им больше ничего не оставалось. Всё навалилось кучей: обида за только что собранный и тут же отнятый урожай, страх перед неминуемыми муками голода, большая новая могила за домом с воздвигнутым над ней огромным окровавленным булыжником. Последнее далось особенно тяжело для единорожки: бросившись помогать Блэку, она поняла, что совершенно бессильна. Даже если пуля не задела жизненно важных органов, кровопотери были колоссальными, а любые попытки кобылки достать инородный предмет телекинезом, неправильно работающим и кривым, только загоняли его глубже или ещё больше вредили собаке, задевая то, что трогать не нужно. Блэк скулил и визжал от боли, вилял хвостом из последних сил, смотря на хозяйку с такой жалостью и сочувствием, будто это она лежала на его месте и страдала от несдержанного выстрела. Это было последней каплей для бессильной помочь Аркэйн, кобылка поняла: единственное, что она может сделать для собаки — добить, избавить от страданий. Единорожка сделала это тем самым камнем, несколько раз уронив его на голову кобеля. То ли она делала это неумело, то ли его череп был слишком мощен, но перестал кричать Блэк только после четвёртого раза. Для Аркэйн это уже был не вой, не поскуливание и не визг. Это был крик. Единорожка бездумно гладила мёртвое тело копытом, вспоминая, сколько раз пёс помогал ей и сколько раз терпел неблагодарность и невнимание. Аркэйн всю жизнь следовала завету предков, что собака — всего лишь скотина, что охраняет двор, и в доме ей не место; её совершенно не мучила совесть, когда Блэк куковал в одиночестве под проливным дождём и лютым снегом. У него была надёжная, крепкая будка, построенная Солид Рафтером, но разве идёт она в сравнение с тёплым домом?.. Разве не заслуживал этого пёс, столько раз выручавший оставшуюся практически одну хозяку?.. «Что-то неправильное случилось в Эквестрии, раз собака поступает лучше, чем пони», — думала Аркэйн Кэйз, кропотливо выкапывая могилу для Блэка. У неё не хватило ни духу, ни подлости просто бросить его в выгребную яму или в реку, как раньше поступали с издохшими животными; единорожка верила, что такой пёс более чем достоин быть похороненным наравне с членами семьи. Отдавая запоздалую дань уважения, хозяйка завернула своего пса в его подстилку, на которой он всегда спал, и, в последний редкий раз погладив через ткань, бережно спустила на дно ямы. Даже со всей всколыхнувшейся благодарностью Аркэйн не могла добыть Блэку надгробие, поэтому им, по злой иронии, стал тот самый булыжник, которым единорожка добила своего слугу. Единорожка вернулась в дом уже затемно. Вымотанные рыданиями жеребята спали, только Колл Вайлд блестела в темноте большими влажными глазками. Её маленькие передние ножки тискали покорно терпящую всё кошку, звонко мурлычущую и только жмурящуюся. Аркэйн Кэйз, как зачарованная, погладила всё ещё способное воспринять похвалу животное и мягко отняла его у дочери. Кошка, кажется, вздохнула с облегчением, однако следующее действие явно стало для неё удивительным: единорожка взяла оставшийся в подполе кувшин молока и щедро плеснула ей в блюдце вместе с жирными сливками. Кошек в деревне не кормили. Что уж там, кошкам даже не давали имён, а откликались они на наименование своего вида, да и то — с целью удрать, потому что, если уж про них вспомнили — они где-то серьёзно провинились. Их обязанность — ловить мышей и, сидя под столом, собирать упавшие во время хозяйских трапез крошки, если не наелись мышами. Аркэйн устраивал такой образ мышления, но состояние аффекта побудило единорожку так бездумно распорядиться скудными остатками продуктов. Кошка опасливо лизнула поставленные на пол сливки и, не дождавшись хлёсткого удара между ушей, с невиданной жадностью набросилась на угощение. Аркэйн оставила её в покое и молча, чтобы не будить старших жеребят, взяла из колыбели свою дочь. Лёжа на кровати и кормя единорожку, кобылка отстранённо думала о том, как они все будут жить дальше. Новый урожай не вырастет так быстро. В погребах ничего не осталось. Больше нет животных, которые произведут пищу. Да что там, даже если какой-нибудь заморённой курице удалось спрятаться под ступенями — что она может снести для больше, чем четырёх ртов?! В Аркэйн Кэйз непреодолимо поднимался инстинкт бегства. Бежать. Нужно уходить отсюда, больше нет смысла оставаться, идти куда-нибудь в поисках лучшей доли. Но, кричала консервативная сторона разума Аркэйн, война полыхает во всей Эквестрии, неужели где-нибудь лучше, чем здесь? Идея немедленно покинуть деревню практически причиняла единорожке боль, колко ворочаясь где-то в глубине живота и в центре мозга. Аркэйн Кэйз очень скоро не могла думать ни о чём другом; ей почудилось, что случится нечто ужасное, если они останутся. Кобылку держал на месте дом, обжитое хозяйство, надежда встретить мужа живым… Аркэйн невольно вспомнила, как легко тот военнопони убил Блэка. Не моральную сторону вопроса, а… техническую. В самом начале войны кобылка наивно думала, что обе стороны будут сражаться на мечах и копьях. Теперь же она не была уверена, защитит ли от такого оружия знакомый и понятный ей щит. Огонь, шум и отвратительный запах были его спутниками, Аркэйн Кэйз запомнила их на всю жизнь. Теперь её мучили настойчивые сомнения, где дольше продлится эта жизнь: здесь или где-нибудь ещё? Зайдя в тупик в своих предположениях, единорожка прибегла к способу, которым давно не пользовалась. Карты. Освещая себе рабочую поверхность разглаженного кроватного покрывала неверным светом искривлённого рога, Аркэйн бросала карты из колоды так уверенно, будто не было этих лет без них. Сам собой, ведомый неким врождённым чутьём единорожки, расклад приобретал знакомую форму её метки. Сама кобылка читала по нему, и ей не было бы так понятно, даже если бы перед ней лежала книга с её будущим. Будущее ужасало. Карты не дали конкретного ответа, но все расплывчатые намёки сводились к одному: смерть. Страшная смерть ожидала всю их семью, если Аркэйн примет решение остаться. Это так напугало кобылку, что она наплевала на поздний час и свой потрёпанный вид и галопом побежала к самой грамотной земнопони на деревне, которая раньше всегда читала ей письма. Невзрачный дом встретил Аркэйн гробовым молчанием. Свет нигде не горел, собака не лаяла — впрочем, она наверняка замёрзла ещё зимой. Смотря на нечёткие контуры угрюмого строения, нависшего над ней под гнётом многих лет, единорожка почувствовала тугой комок в горле. Кобылка пересилила себя и, пошире раскрыв глаза, будто это поможет сделать окружающее пространство светлее и безобиднее, взошла на низкое крыльцо. Дверь не была заперта, только прикрыта. Со зловещим скрипом давно не смазанных петель она отворилась. Аркэйн прокашлялась и позвала кобылу по имени, вздрогнув от звука собственного голоса, неестественно прозвучавшего в мёртвой тишине. Единорожка даже не стала ждать ответа: она торопливо пошла вглубь дома, до смерти боясь услышать любой шорох. Он напугал бы её даже больше, чем эта равнодушно звенящая тишина. Кобылка пожалела о том, что не взяла с собой никакой лампы или фонаря: с ними было бы не так страшно, да и найти что угодно было бы легче. Единорожка приказала себе взять себя в копыта. Ну, дом. Ну, ночь. Ну, темно. Ну, возможно, его обитательница мертва. Ну, возможно, это её остекленевшие глаза уставились на тебя из шкафа. Аркэйн Кэйз резко дёрнула голову к только что пройденному предмету обстановки, и от этого движения её хвост мотнулся в сторону, ударяя по неплотно прикрытой дверце. Это нарушило равновесие притаившегося внутри трупа, и тот с невозможно широко раззявленным ртом и непонийским визгливым пронзительным криком обрушился на единорожку, погребая её под собой. Кобылка не успела закричать, потеряв сознание от страха. Она очнулась от того, что задыхается. Её дыхательные пути не были ничем перекрыты, а нос ни во что не упирался — просто в ноздри туго забился отвратительный запах мертвечины. Покойница всё ещё лежала на ней, придавливая своим весом и тихо, жутко хрипя ей на ухо. Даже кровь в жилах Аркэйн застыла от всепоглощающего испуга, однако время шло, и ничего больше не происходило. Единорожка набралась решимости и пнула мёртвое тело в живот. Оно послушно откатилось в сторону, голова повернулась под странным углом, и хрип прекратился. Больше земная пони не предпринимала попыток напасть на гостью и вообще не шевелилась. Держась за сердце, Аркэйн привстала на полу и поругала себя за дурость: напридумывала страхов, а это просто воздух из трупа выходил — вот и восприняла шипение за крик. Теперь стало понятно, что на вопрос ей никто не ответит, поэтому кобылка отправилась обшаривать дом в поисках карты. Читать Аркэйн не умела, но карта — это ведь, по сути, рисунок, по нему можно что-нибудь понять, разве нет? Не будет же она идти наугад, в конце концов! Единорожка наконец-то вспомнила про магию в своём теле и мерцающим светом рога разогнала злую и страшную темноту. Она принялась торопливо обшаривать всё, что свет выхватывал из мрака, постоянно оглядываясь на лежащее на полу тело: не решит ли оно подняться и наказать её за мародёрство? Аркэйн забрала все бумаги, которые сумела найти, а ещё прихватила найденную в грязном платке заначку и обнаруженную в глубине заросшей паутиной тумбы шкатулочку. Присмотревшись, единорожка приметила маленький замок, который наверняка помешает открыть находку. Она снова вернулась взглядом к трупу, заметила в седой гриве чёрный виток верёвки и, не колеблясь, сняла его телекинезом. Кобылка снова усмехнулась над своей трусостью. Это тело не могло никому навредить, оно мертво уже достаточно давно, чтобы начать разлагаться. Жаль, что у Аркэйн нет времени похоронить кобылу: акт мародёрства был проявлением неблагодарности по отношению к ней. Единорожка ещё раз мысленно посмеялась над собой и смеялась до тех пор, пока ей в голову не пришёл вопрос о том, что заставило земную пони забраться перед смертью в шкаф и на что в роковой момент смотрели остекленевшие глаза. С грохотом галопирующих копыт Аркэйн Кэйз покинула жуткий дом, и только страх, что нечто убившее ту кобылу последует за ней, заставил её с силой захлопнуть за собой дверь.