В две нитки

Аркэйн всю жизнь прожила в деревне, где все друг друга знали, где каждый мог попросить помощи, и ему бы не отказали. Такие просьбы были редкостью лишь из-за гордости и жизнелюбивого нрава земных пони, стремления всего добиться самостоятельно и стать гордостью своего народа и своей семьи. Единорожке следовало поблагодарить привитые устои, ведь только благодаря ним она на первых порах выживала в Филлидельфии. Тем не менее, подобная целеустремлённость не ограждала от культурного шока. Всеобщее равнодушие, доносительство, шкурный интерес, элементарное крысятничество — всё это угрюмыми ледяными сквозняками пронизывало замерший в ожидании приближения военных действий город. Никто не кричал, не улыбался, каждый пони то и дело стрелял по сторонам подозрительным взглядом, даже если не собирался переходить через дорогу, по которой нередко проносились гремящие и неумолимые экипажи. Не доверяли даже друзьям; Аркэйн Кэйз даже не до конца была уверена, друзей видит или просто держащихся рядом пони, которым не выгодно поднимать друг на друга оружие, имеющееся практически у каждого. Пока не выгодно. Горожане узнавали в ней чужачку. На растерянный взор отвечали циничными ухмылками, хищно осматривали её имущество и жеребят, и недремлющая интуиция подсказывала единорожке, что в алчных головах идёт напряжённая работа, как бы обмануть её, обвести вокруг копыта. Даже солнечная погода была не к месту. Не шли золотые лучи сырой, промозглой, серой Филлидельфии. Не радовало их разливающееся по шёрстке тепло. Больше всего Аркэйн испугало то, что, когда пегасы закончили работу и раздвинули облака, они тут же торопливо спустились в каменные громады и перестали выбиваться из толпы, снова слились с озлобленным и голодным стадом, словно и не могли улететь никуда, словно были привязаны к городу невидимыми цепями. Единорожка тяжело сглотнула и понадеялась, что это чувство является беспокойством, но никак не злорадством. Но она не была уверена. — Чего пыришься? — грубо припечатала одна из приземлившихся неподалёку от Аркэйн пегасок, воинственно распахнув сложившиеся было крылья и ощетинившись. — Вали своей дорогой! — Я не хотела… — виновато начала единорожка, но была перебита: — Мне плевать, что ты там хотела. Пошла отсюда! Единорожка сглотнула, чувствуя, что дело идёт к драке, и торопливо потянула повозку дальше. «Я сделала что-то плохое? — подумала она, ощущая нарастающее раздражение — от собственной беспомощности, от диких и непривычных порядков города, от самой его атмосферы. — Тут ещё и смотреть ни на кого нельзя?». Аркэйн поняла, что советы полицейского нужно слегка усовершенствовать. Сначала найти жильё, а уж потом думать о регистрации — вещи, понятной ей очень смутно и видевшейся крайне размыто и обобщённо, да ещё и вряд ли правильно, в чём единорожка сама сомневалась. Высока была вероятность того, что, пока она там возится, оставив повозку снаружи — её уведут. Возможно, даже вместе с оставленными её «охранять» жеребятами. Поэтому кобылка направилась к тому, что ей показалось жилыми районами — нагромождениям неопрятных, словно на них сверху щедро покрошили извести, низких барачных построек. Она постучала в первую попавшуюся. И упала на землю, получив в ответ громоподобный звук выстрела. — Пошли прочь или назовите себя! — взревел изнутри голос кобылы, изо всех сил старавшейся звучать грозно. У неё это не получалось, но у её оружия — ещё как. — Если не выполните мои требования в течение двух секунд — пожалеете, что открою! — Не надо! Не надо! — панически закричала Аркэйн, закрывая копытами голову, но инстинкт бегства перебивался материнским: она слышала, как за её спиной плачут и кричат её жеребята. Она не может убежать и бросить их, а становление обратно в упряжку займёт намного больше, чем две секунды. — Я просто хотела узнать, можно ли снять у Вас комнату! Единорожка чуть не обделалась, когда дверь внезапно распахнулась, а ей в глаза посмотрели два ствола одного ружья. Аркэйн так была захвачена закручивающейся в их глубине смертельной чернотой, что и не подумала обратить внимание на владелицу. — Тут ничего нет для тебя, — прошипела та, напирая, заставляя Аркэйн пятиться, неуклюже ползти задом наперёд. Страх парализовывал, не давал подняться с земли; в пыли и пепле возилось брюхо, пачкались грива и хвост. — Пошла прочь, или я спущу курок! Рациональной части ума единорожки казалось, что на такой шум непременно должна была выйти вся улица. Но чутьём она понимала, что никто даже не посмотрит в окно. «Что, если это тут тоже нормально?» — подумала Аркэйн, и у неё засосало под ложечкой. Не лучше ли было остаться в деревне? Зачем она только послушалась каких-то знаков, раскладов, видений? Буйная хозяйка дома, вышвырнув единорожку за пределы своих владений, снова наглухо захлопнула дверь. Хлопок прогнал в сторону незваной гостьи облачко пепла, осевшее на глазных яблоках, заставляющее часто смаргивать слёзы. Стронг Эрдо выпрыгнул из повозки и подошёл к матери, кладя копыто ей на плечо: — Давай я попробую. Мне не откажут. Аркэйн бешено замотала головой, выражая ярое несогласие. Стоило только вспомнить в который раз уперевшиеся почти в лоб стволы — и желание продвинуться в поставленной цели с помощью жеребят сразу отпадало. Могли ведь психануть, открыть огонь, и… сердце, холодея, замирало от одной только мысли. На негнущихся ногах единорожка вернулась к повозке, чтобы успокоить Колл Вайлд, с которой не справлялась старшая сестра. До самой ночи им так и не удалось найти даже самое захудалое подобие жилья. Вернее, удалось, но владелец комнаты, окинув Аркэйн внимательным взглядом и найдя её здоровой и ухоженной на вид, потребовал расплачиваться телом. Свято хранившая верность мужу и испытывавшая отвращение от одной мысли об измене единорожка в отчаянии предложила помощь по хозяйству, но жеребец лишь расхохотался и предложил пораскинуть мозгами: кого в военное время заботит чистота? В итоге кобылка оскорблённо отказалась, и поиски продолжились. После заката младшие жеребята с кошкой, измучившись, уснули на куче забранного из деревни скарба, и Стронг Эрдо накрыл их одеялом. Земной пони мужественно боролся со сном, озираясь по сторонам и выискивая либо опасность, либо кого-то, кто мог бы им помочь. Стиснув челюсти, он напряжённо, с чувством вины игнорировал нервные и неправдоподобные попытки матери заговорить и тщательно контролировал себя, чтобы не выпалить всё, что думает по поводу происходящего. Усталость давила на него тоже, даже если он и не хотел этого показывать. Единорожка тихо всхлипнула, поняв, что придётся нарушить добрый совет полицейского и отправиться ночевать в заброшенные многоэтажки. Не безопаснее ли было остаться на улице? Но тут из облаков зловеще громыхнуло, нескладные очертания городов подсветились вспышкой молнии, и Аркэйн, не выдержав, заскулила: так и придётся забираться в чью-то квартиру. Только она впряглась в повозку, которую кое-как тащила за собой от дома к дому, дверь одного из бараков приоткрылась. Из щели брызнул желтковый свет, в котором смолью замаячила фигура пожилой земной пони. Старуха медленно огляделась по сторонам, остановила взгляд на Аркэйн и один раз махнула копытом к себе перед тем, как так же скрипуче-медленно скрыться в доме, оставив входную дверь открытой. За день единорожка насмотрелась всякого. Паранойя местных жителей передалась и ей, но тут Стронг Эрдо подошёл к ней, напоминая, что выхода нет: — Иди, узнай, что ей нужно. Я на всякий случай подтащу повозку ближе. Она кивнула старшему сыну и нерешительно вошла в кривой дом, такой же старый, как его владелица. Последняя сидела за негостеприимно пустым столом. Аркэйн не сразу сообразила, что большинству в этом городе попросту нечего есть, но, едва до неё дошла эта очевидная истина, вздрогнула всем телом и выбежала на улицу. Старая земнопони зелёных тонов проводила её недоумевающим взглядом, а затем вскинула бровями наслоение морщин на лбу, когда единорожка вернулась с банкой чего-то необычного, но явно съедобного, и поставила её на стол. — Здравствуйте, — только после этого поздоровалась Аркэйн. Старуха расхохоталась. Обычный понийский смех, пусть и искажённый хриплостью изношенных голосовых связок, после переполненного переживаниями и стрессом дня казался звуком неуместным и внезапным, но всё же не внушал ужаса. Единорожка выдавила пару вымученных смешков за компанию; Стронг с хмурым выражением лица просунул голову в дверь, чтобы посмотреть, что происходит внутри. — Здравствуй, здравствуй, — отсмеиваясь, вытерла слёзы с глаз земная пони. — Значит, вправду жильё ищешь? — Целый день ищу, — подтвердила Аркэйн и без разрешения уселась за другую сторону квадратного стола. Единорожка понимала, что поступает не совсем вежливо, но после такого длительного времени на ногах спина и конечности ныли настолько мучительно, что совесть не стала бы упрекать её, даже если бы она решила лечь спать на столе, не сказав ни слова. — Меня зовут Аркэйн Кэйз, а моих жеребят — Стронг Эрдо, Фаст Гоун, Майнд Дезерт и Колл Вайлд, самая младшенькая. — Фэйри Ксента, — представилась в ответ старуха. Единорожка инстинктивно захотела посмотреть на её кьютимарку, но этому мешал стол. — Такая орава вряд ли поместится, но лишняя комната у меня есть. — В тесноте, да не в обиде, — торопливо заверила единорожка. Переутомление не давало ей отделять слова от мыслей, к тому же, накопившиеся обиды требовали выплеска, поэтому она честно сказала: — Мы уже так долго ищем что-нибудь, но нам даже толком поговорить ни с кем не удавалось, поэтому мы, если честно, уже согласны хоть на подвал. — Не местная, что ли? — Да. — Ха! — откинулась на стуле Ксента, задорно сверкнув лишившимся почти всех зубов красным ртом. — Всё веселей и веселей. Это тебе ещё повезло, что соседи про тебя нашептали, и я из окошка подглядывала. — Почему? — устало и слегка раздражённо поинтересовалась Аркэйн, хотя на самом деле ей уже ничего не было интересно. Хотелось лечь головой на стол и заснуть. — И могут мои жеребята тоже войти? Собирается дождь. — Сейчас расскажу — и оставайтесь, если в оплате сойдёмся, — подмигнула жёлто-зелёным глазом старуха. — А разговаривать с вами никто не хотел, потому что за мошенников держали. — За мошенников? — удивилась единорожка. — Это почему? — А случай у нас был, — зловеще, но с хитринкой проскрипела Ксента. — Такая же кобыла жеребятами слёзно попросила её на ночлег пустить. Тогда пони понаивнее были, согласились, пожалели мальцов. А мальцы-то, когда все заснули, разбежались по кварталу, выяснили, где в баррикадах дыры да из каких домов пальнуть могут, и в ту же ночь рейдеры от этого квартала ничего не оставили. Телегами, такими, как твоя, трупы вывозили, так-то вот. Аркэйн тяжело сглотнула и зачем-то спросила: — А с чего Вы взяли, что я не такой вот мародёр? — Так разве ж будут мародёры столько времени на один посёлок тратить? — засмеялась земная пони. «Да что ж она такая весёлая?» — дёрнулся глаз у молодой кобылы. — И жеребята хоть чем-то, да на тебя похожи, я хоть и старая, но глаза у меня ещё хорошие, пусть и двоинку иногда дают. — С оружием на меня поэтому же бросались? — А как же ещё-то? В такое время хоть зубами будешь выгрызать то, что у тебя осталось, а тут такие бабахалки — и не пользоваться ими! Это ж кретином надо быть! — Вы что-то говорили про оплату, цену? — потёрла слипающиеся глаза копытом Аркэйн. Хмыкнув, старуха взяла поставленную на стол банку, повертела её, откупорила, понюхала. — На первое время этого хватит, — удовлетворённо кивнула она и прервалась, чтобы высыпать баклажаны из банки себе в рот. Жуя и случайно выплёвывая кусочки пищи на столешницу, кобыла продолжила: — А дальше придётся спирт поставлять. — …Спирт? — озадачилась Аркэйн. С алкоголем она была знакома, пусть это и были простейшие настойки и наливки. В деревне их пили только по праздникам. Что ж, это объясняло весёлость старой кобылы и «двоинку» в её, в общем-то, неплохо сохранившихся глазах. Однако настоящее объяснение снова сжало душу единорожки леденящим панцирем: — А то как же. Когда над Филлидельфией бомбёжки начинаются — без стакана никак не уснёшь, грохот такой стоит, что хоть Принцесс выноси. А махнёшь грамм двести — и спишь всю ночь, как убитая, хе-хе, и никакой шум не страшен. Ну, зови своих сорванцов, вон уже по крыше накрапывает…