В две нитки

Представление Аркэйн о жизни в городе было наивным. Единорожка полагала, что в Филлидельфии будет всё то же самое, что и в деревне: она будет заниматься домашними делами, вязать и изредка совершать вылазки за всем необходимым, но всё это — в относительной безопасности и щадящем климате, вдали от ожесточённых боёв эквестрийцев с морозными силами имперцев. Будет заботиться о жеребятах и, сидя у окна, преданно ждать возвращения Солид Рафтера. Но очень скоро выяснилось, что кобыле даже не всегда предоставится возможность скучать по нему. Никто в Филлидельфии не держал скот. Единорожке не удалось приметить даже собак и кошек, а от ответа на этот вопрос патологически честной Ксенты у кобылы вообще встала дыбом шерсть на загривке: — Так сожрали. Кто в пригороде коров с курами разводил — тем можно было бы прожить, да только Селестия ввела продовольственный налог, из-за которого молоко выгоднее в канаву сливать, чем самому пить иль толкать кому-нибудь. И я б на твоём месте кошку сразу съела, чтобы другие не поживились. Надо ли говорить, что от этого доброго совета Аркэйн чуть не рассталась с уже съеденным завтраком. — Как вы ещё на пони не перешли? — борясь с мутью в своей пищеварительной системе, тяжело пробулькала единорожка. Пожилая кобыла одарила её взглядом, от которого взбунтовавшийся желудок покрылся льдом, и риторически спросила с жуткой интонацией: — А местные кладбища не кажутся тебе чересчур устаревшими? — Как… же… так… — еле выговорила Аркэйн Кэйз, бледнея. Есть животных — это она ещё могла понять, хотя в деревне их выращивали больше на продажу для грифонов и прочих хищников. Но питаться пони! В городе, где это считается нормой! — Жрать-то хочется, — пожала плечами Фэйри Ксента. — Когда даже все гнилые яблоки съедены, а каждая заплесневелая соломинка сжёвана, запах поджаренного снарядом мясца так и манит. — От мысли, что вы не убиваете пони, а просто-напросто едите их трупы, мне почему-то не легче… — жалко проблеяла единорожка. — Ну, не боись, нам до этого ещё нескоро придётся опуститься, — посмеиваясь, оптимистично постучала копытом по банкам с привезёнными Аркэйн заготовками. Но в следующую минуту взгляд её мрачно посерьёзнел, а голос снизил тональность. — Но сейчас нам надо о другом позаботиться. Ты знаешь, что тебе нужно делать, девочка? Несмотря на жёсткую серьёзность обстановки, несмотря на серую угрюмую пыль, взбиваемую за окнами копытами куда-то спешащих пони, несмотря на страшную войну, гнилью поедаемых этими самыми пони трупов хрипло дышащую прямо в щеку, единорожка на секунду почувствовала, будто у неё снова есть мать. Пахнущая спиртом, словно позеленевшая от него — настолько неестественным казался цвет шкуры старой кобылы, — но мать. Аркэйн так давно не слышала ласки от кого бы то ни было, что одно сочувственное слово едва не заставило её шмыгнуть носом. — Мне нужно зарегистрироваться, — всё же ответила она и описала, где, стартуя в своём устном маршруте от того места, где встретила полицейского. — Ха! — язвительно повеселела земная пони, откидываясь на скрипучем стуле и лишь по привычке не ударяясь головой в стену. Она залихватски скрестила передние ноги с провисающими складками кожи у себя на груди. — Тебя, небось, легавый направил? — Поли-цейский?.. — неуверенно подтвердила единорожка. — Ничего удивительного. Значит, так: от работы отказывайся до последнего. Улыбка с вечной полупьяностью в морщинках медленно сползла со ссохшихся губ. Подбитый алкоголем мозг Ксенты медленно восстанавливал потерянное звено. Как только это случилось, старуха тряхнула головой: — Нет, не то. Туда, конечно, надо — там тебе сляпают паспорт, который лишит других полицейских права пристрелить тебя, не поинтересовавшись, кто ты там такая. «Ваши документики, а то пульку в головушку», — «А вот член вам за зубки, начальник, я такая-то и сякая-то, а в моей повозке ничего подозрительного, с дорожки дрись-дрись», — голосами смоделировала ситуацию Ксента и беззаботно засмеялась от своей шутки пропитым хохотом. — Кхем, так о чём я там… В общем, тебя туда направили, потому что оттуда тебя пошлют прямиком на завод, трудиться на благо родины. А тебе этот геморрой ни на одно место не сдался, правда? Аркэйн потянуло кивнуть, стоило ей вспомнить о том, что Принцесса Селестия ввела продовольственный налог, и о том, как от этого налога пострадала она сама. Единственный ли это жестокий закон? Вряд ли. Но единорожка всё же отрицательно мотнула головой, выпалив, будто боялась передумать: — Нет, у меня муж на войне. — И что? — подняла брови Ксента. — Я помочь хочу, — отчаянно ответила единорожка. — Что, если от моего равнодушия не хватит оружия? Или что, если благодаря моему участию под копытом Солид Рафтера окажется щит, который закроет его от пули? — Или ты надорвёшься зря, если он уже мёртв. Аркэйн содрогнулась оттого, насколько бесстрастно это было сказано. — Вы… уже потеряли кого-то на войне? — осторожно прошептала единорожка. Ответом служил лишь ещё более радостный смех. Фэйри Ксента слезла со стула и направилась к покосившейся тумбочке. Аркэйн вяло поинтересовалась у самой себя, есть ли хоть один исправный предмет в этом доме — после хозяйственности и домовитости мужа такая разруха была непривычной, едва ли не дикой. Пожилая кобыла тем временем вытащила потрёпанный, но явно бережёный фотоальбом и шлёпнула его на стол перед постоялицей. Судя по прыснувшим из-под страниц пылевым облачкам, в последние годы алкоголь был земной пони всё же дороже воспоминаний. Одним точным, будто заученным движением кобыла открыла раздувшуюся от собранной за время всего своего существования влаги книгу. Аркэйн вежливо посмотрела на страницу, но её интерес быстро стал искренним под довольным и немного тоскливым взглядом Ксенты. Единорожка никогда не видела таких красивых кобыл, как та, что непринуждённо смеялась на большой фотографии, кокетливо прикрыв рот точёным копытом. Её снимали спереди, но ракурс позволял видеть каждую из четырёх стройных, длинных, сильных ног. Грива была острижена коротко, и лишь почти достигающие земли закрывающие уши пряди свидетельствовали о её прежней длине. Несомненно, очень смелая причёска для тех лет, она и сейчас смотрелась крайне непривычно, но кобылка на фотографии была прекрасна в этой своей дерзости, выражающей весь дух её молодости. Юная Ксента, а это, несомненно, была она, смеялась над шуткой сияющего от успеха и счастья жеребца-пегаса, высокого, лохматого, очень похожего на льва своей гривой и на пантеру — гибкой и сильной фигурой. Аркэйн Кэйз нутром поняла, что земная пони показывает ей далеко не себя. — Некого мне терять, — тихо, с печалью, от которой щемило сердце, произнесла Фэйри Ксента. Её копыто, подрагивая, нетвёрдо, но ласково погладило жеребца на фотографии. Цветов было не разобрать: не сосчитать, видно, сколько раз кобыла так делала. — Нет у меня ни мужа, ни жеребят, да и друзей не осталось. Не нужны мне никакие друзья после того, что моя лучшая подруга сделала… — С этим жеребцом? — участливо поддержала воспоминания единорожка. — Да… Мы с ней с жеребячества были вместе, с самого жеребячьего дома. Конфетку — и ту пополам с ней делила. Считала, что ближе Хоуп у меня нет никого, рвала, если кто слово плохое о ней скажет, ничего не хотела слушать… Одна добрая кобыла сказала, присмотревшись: «Не подруга она тебе», — так я сломала ей плечо от ярости, хе-хе… — Ксента рассмеялась над собой коротким, тихим, презрительным смехом. — А потом она мне обзавидовалась. Пхе, да я потом узнала, что она и до знакомства с этим жеребчиком у меня за спиной такое творила, что и говорить горько. Но если там-то были мелочи, то, когда нас из жеребячьего дома расформировали по своим домам, мне достался вот этот, здесь, а ей с ним — в другом городе. И тут же нас в институты устроили. И он всё спрашивал её ежечасно: «Когда Ксента приедет? Когда у неё каникулы? Какой браслет ей понравится, ты же знаешь её… Когда, когда?». А она взбесилась и рявкнула: «Да никогда!». И ещё всякого про меня наговорила… опять. Даже свидетелей нашла. А когда я приехала, она всё устроила так, что мы с ним в пух и прах рассорились. Только через двадцать лет смогли встретиться, когда обиды уже улеглись. Сверили факты и зарыдали оба после моих слов: «Теперь ты понимаешь, что мы не просто так в тот раз поругались?». Так и плакали друг с другом в обнимку, а сделать уже ничего нельзя: у него жена и жеребята, у меня… у меня так и не было никого, ведь я жила в своё удовольствие, больше не имея смысла думать, кто там обо мне что скажет… но не буду же я семью рушить, чего бы там по молодости ни было. Аркэйн смотрела на внимающую поутихшей, но всё ещё живущей боли внутри себя старуху, прислушиваясь краем уха к весёлому говору играющих снаружи жеребят и гулению Колл Вайлд. Единорожка терпеливо ждала, когда наполнившиеся слезами глаза Фэйри Ксенты перестанут вяло искать успокоение в каждом углу комнаты. — Знаешь, что? — выдохнула земная пони. — Никого не слушай. Никогда и никого. Только своё сердце, оно не обманет и злу не поверит. Если хочешь идти на завод — значит, чуешь, что твой Солид Рафтер жив. Иди.