В две нитки

Аркэйн Кэйз приняли на работу, едва увидев. Изъявив желание быть добровольцем, единорожка сократила срок получения всех необходимых документов до одного дня: Селестия всячески приветствовала желание помочь фронту. Моментально нашлось место для жеребят в школе, была выписана карточка, пока что заменяющая паспорт, и определён паёк. Услышав объём еды, которой ей будут платить за работу, Аркэйн чуть не взвыла: с сытой довоенной жизнью это сравниться не могло ни на секунду даже при том условии, что паёк выписывался ещё и на четырёх её жеребят, даже на Колл Вайлд, которая ещё питалась молоком. Насчёт неё у кобылы было больше всего беспокойств. Сначала Аркэйн думала просто брать дочь с собой на завод, чтобы в перерывах кормить её там, но, только открыв дверь, сама была почти до слёз оглушена грохотом и треском работающих станков. Пони, трудящиеся за ними, общались друг с другом, срывая горло, но всё равно не докрикивались, а их вопли присоединялись к общей какофонии, делая ту вконец невыносимой и психоделической. Единорожка словно открыла дверь в Тартар, где томятся самые страшные и неисправимые грешники. Шум долетал даже до отдалённого кабинета начальницы. Она, пегаска в возрасте, даже не смотрела поначалу на Аркэйн Кэйз, до её предупреждения о том, что та не может владеть магией, как остальные единороги. Лишь тогда босс подняла взгляд и отшатнулась, увидев исказившую рог аномалию. — Селестия благословенная! — вырвалось у неё. — Что тебя так изуродовало? — Я такой родилась, — сквозь зубы процедила Аркэйн и потом прокричала эту фразу, потому что продолжительно заскрежетала какая-то шестерёнка, вконец уничтожив шансы на более-менее приличную громкость разговора. — Значит, зачаровывать снаряды ты не сможешь? — разочарованно резюмировала начальница. — Не умею. — А какое у тебя образование? — Грамоте не обучена, — покраснела единорожка. — Не умею ни читать, ни писать. — Ну, — развела копытами пегаска, — тогда только к земным пони. Земные пони стояли за станками, им доставалась работа с отлаженными машинами, пусть и тяжёлая, но по большей части автоматизированная, и каждый из них становился частью большого конвейера по производству оружия и доселе невиданных громадин, которые были на треть бронёй, на треть — механизмом и ещё на треть — транспортом. И надо ли говорить, что шум на этом месте работы рвал барабанные перепонки? После первого дня, который начался сразу по окончании собеседования и продолжался до полуночи, Аркэйн Кэйз чувствовала себя не меньше, чем жертвой группового изнасилования. Картинка перед глазами размывалась и тряслась, всё ещё резонируя с чудовищной вибрацией тонн металла вокруг единорожки, ноги дрожали и заплетались, отказываясь прямо вести владелицу по дороге, её мотало, как пьяную. Однажды на каком-то празднике она перебрала настойки — вспоминая это в тот момент, когда шла домой с работы, Аркэйн понимала, что сейчас повторила бы былой эксперимент, и глазом не моргнув. А, придя к Фэйри Ксенте, потеряла сознание и приходила в него лишь для того, чтобы её коротко и бурно вырвало кровью. К шести утра, когда нужно было подниматься с промокшей насквозь от пота и багровой слюны кровати и идти на завод, единорожка была согласна умереть, лишь бы не двигаться с места. Но на войне, когда враг — продавший душу тьме чёрный маг, неусыпный, владеющий армией безрассудных зомбированных непони, не бывает больничных. Старая земная пони только покачала головой и дала ей пару старых, всех в сере, беруш и большой клок ваты. Аркэйн торопливо засунула себе в уши всё, что туда только уместилось, и осталась наедине с неутихающим гулом внутри своей головы. Очень скоро у единорожки пропало молоко, но ей некогда было задумываться об этом: ужасающий гул глушил все мысли через любые слои защиты, которыми Аркэйн ограждала многострадальные перепонки. Даже если боли не удавалось добраться до ушей, она всегда радостно ждала копыта: только в первую неделю кобыла потеряла счёт случаям, когда их обожгло, прищемило, порезало, ударило… Аркэйн почти не видела своих жеребят. Она видела их спящими, уходя, и спящими же заставала, возвращаясь. Колл Вайлд, как ни странно, была жива: Ксента милосердно раздобыла что-то вроде заменителя молока, какую-то специальную жеребячью смесь. Будь мать малышки немного адекватнее, она непременно встревожилась бы искусственным происхождением бадяги, несомненно, несущей опасность своей ненатуральностью, но на деле всё, чем единорожка отныне интересовалась — кровать. И стакан спирта, чтобы суметь заснуть. Из её жизни исчезли объятья, исчезло даже общение. Она превратилась в зомби, подобно тем, которые маршировали по мановению закованного в холодный металл копыта серого единорога, которого Аркэйн Кэйз искренне ненавидела всем сердцем, и в эту ненависть она вкладывала всё, что от неё осталось. Сомбра, Сомбра, только из-за Сомбры единорожка, привыкшая к сытости, ласке и бережному обращению, вынуждена голодать, тщетно пытаться переорать грохочущие станки, драть на тяжелейшей работе копыта и слух, менять собственных жеребят на жгучее низкосортное пойло и рисковать превратиться в рогатую копию старухи, которая их приютила и которая по договорённости забирала часть и без того скудного пайка. Ладно хоть, что из жалости делилась с жеребятами, с которыми нянчилась и к которым привязалась. Аркэйн металась от «Да пожалуйста! Пусть забирает эту Эквестрию себе!» до «Я не позволю Солид Рафтеру умереть только из-за того, что не выточила жалкий десяток снарядов», чувствуя, что медленно сходит с ума. В одну из ночей её грубо пробудили ото сна. Резкие окрики не подействовали на прибитый нескончаемым жестоким шумом слух, поэтому в плечо коротко и требовательно ударился приклад. Еле заставив себя разлепить глаза — она действительно была не против, чтобы её застрелили во сне — Аркэйн Кэйз увидела лицо некого стража порядка, на котором застыло презрительно-раздражённое выражение. Рядом с неожиданной для своих лет проворностью суетилась Ксента. — Проверка! Документов! — видимо, не в первый раз проорал в лицо единорожке военный. — Да глухая она, не слышит! — оправдывала свою постоялицу старуха, вместо неё, дезориентированной и отупевшей, подсовывая два паспорта. — Может, компоту Вам налить, офицер? Или чайку? Устали, небось, по нашим трущобам шастать… — Не надо, — отрывисто, но всё же спокойнее и как-то благосклоннее отказался офицер. Он пробежал глазами по документам и вернул их Ксенте; та торопливо взяла оба паспорта. — Ещё пони в доме есть? — Да жеребят четверо всего-то… — залебезила старуха, ускользая в угол, где все они спали в одной куче. Аркэйн Кэйз увидела настороженно блестящие глаза Стронг Эрдо, недоверчиво поднявшего голову и рассматривавшего пришедшего. То и дело взгляд жеребёнка прыгал к двери и куда-то вглубь жилища; заторможенно повернув голову, его мать увидела ещё двоих военных, охранявших выход. В другом углу дома тщательно искала что-то кобылка-единорожка. — Чисто, — наконец бесстрастно объявила она, и вся процессия направилась на выход. — Дармоеды, — проворчала Фэйри Ксента через пару минут после того, как закрыла за военными дверь. Аркэйн не могла уснуть, пытаясь переварить произошедшее. — Всё перевернули, всё в бардак… Спирт закончился — вот и пошли по нищим, гниды… Не раскрою я секрет, как без денег бухло раздобыть, не рас-кро-ю. — Нашли? — невнятно спросила единорожка, обеспокоившись тем, что засыпать теперь будет сложнее. — Ага, сейчас, — весело ухмыльнулась старуха. — Мой тайник ещё ни одна собака не раскрыла. — А чай ты им зачем предлагала? — Чтобы так и осталось, — злее посмотрела на постоялицу Ксента. — Им ещё весь район обходить. У кого они, как думаешь, задержатся: у любезных пони, которые перекусить предложат, или у тех идотов, что бычить и психовать вздумают? То-то и оно. Спи, тебе на работу завтра. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. И вплоть до того, как Колл Вайлд серьёзно заболеет.