В две нитки

Обезумев от страха, единорожка отчаянно раз за разом выкрикивала имя жеребёнка. Она не думала о том, чтобы уворачиваться от пуль, изваянием чистейшего отчаяния застыв на улице — инстинкт самосохранения не давал ей бежать дальше, как бы того ни хотела мечущаяся и мающаяся душа. Галопирующие и возящиеся в борьбе ноги взбивали уличную пыль, закрывая барачные дома грязной завесой. Она забивалась в лёгкие, заставляла слезиться глаза, противно оседала на зубах и языке, но Аркэйн продолжала, как одержимая, выкрикивать: — Фаст Гоун! Фаст! — Да отойди ты уже! — парализованную единорожку отшвырнули прикладом, и та, вновь подивившись свойствам своей памяти, вдруг узнала в нём часть того ружья, которым ей в первую очередь пригрозили при входе в поселение. Теперь Аркэйн Кэйз смогла разглядеть владелицу двустволки: коротко стриженая пегаска с дрожью зрачков, которая не могла появиться иным путём, кроме употребления каких-то наркотиков. Но через пару секунд после того, как единорожка узнала ту самую негостеприимную истеричку, землю рядом с ней взорвали две пули, а третья попала пегаске в голову. Напоследок кобыла, дёрнувшись в предсмертной конвульсии, сделала ещё один выстрел, а затем свалилась прямо на отшвырнутую ей же Аркэйн. Ружьё упало рядом. Единорожка хотела завладеть им, но какой-то более хорошо управляющийся с телекинезом единорог опередил её, лишь крикнув: — Прячься, дура! «Что-то слишком часто я стала это слышать», — подумала отстранённо кобыла, торопливо отбегая за опрокинутый ящик. Двигаться стало тяжело, и Аркэйн Кэйз раздосадованно подумала, что не нужно было выталкивать её из того адреналинового состояния, в котором она нерушимо стояла на месте, чётко осознавая, что ей нужно сделать, а не цепенела от страха и растерянности. Имя сына пульсировало в её мозгу, перекрывая даже понимание того, что идти к нему напрямик, под всеми пулями и ножами — самоубийство. Единорожка сделала тупую и нелепую вещь: влезла спиной в деревянный ящик и поднялась на ноги, став похожей на черепаху. Защиты такой способ не давал ровно никакой, но Аркэйн Кэйз натурально помаршировала вперёд, безрассудно презрев опасность. Ей везло. Жители были вооружены кто чем, начиная подобранными трофеями и заканчивая самодельными «палками с гвоздями» — им и доставалось всё внимание мародёров. Странная, но безоружная кобыла с явно пустым ящиком на спине никого не интересовала. На неё налетали, сбивали с ног, мимо неё опасно визжали пули, но всё это было стечением случайностей, а не прямыми попытками напасть. Кому-то из врагов удалось забраться на крышу, и он начал поливать толпу свинцом; Аркэйн подпрыгнула, когда в её ящик прилетела автоматная очередь, но сама она снова осталась невредимой. Её зов к сыну стал частью отчаянной битвы, состоящей из криков ярости и боли, выстрелов, звона и грохота. Единорожке под ноги упала лишённая чеки граната. Она, взвизгнув от ужаса, резко скинула на снаряд ящик, накрывая его им сверху, и со всей прыгучести нырнула в первый попавшийся дом, телом разбив окно. Вслед за осколками на пол рухнула сама стена, присыпав Аркэйн пылью верхней своей части: взрыв гранаты оказался способен не только разорвать деревянный «панцирь», но и снести полдома. Крыша со скрежетом медленно рухнула на землю одним своим краем; другой стал, ломаясь, сползать с уцелевшей стены — той, под которой схоронилась полуконтуженная единорожка. Кобыла торопливо поползла к квадратному пятну света — окну в самом углу. Она успела выбить его копытами и выбраться наружу, но часть её хвоста отрезало падающим с крыши ржавым листом железа. Аркэйн почти не заметила ущерб, потому что часть мародёров перекинулась на соседнюю улицу, и единорожка всё-таки сумела рассмотреть показавшегося ей знакомым пони. Так и есть. Это был пегас, что ещё в начале войны под видом некого представителя эквестрийской армии обчистил амбар Аркэйн, оставив её без средств к существованию. А потом пришли настоящие военные и забрали всё, что могло помочь заполнить амбар заново. Это был пегас, из-за которого начался отсчёт до её бегства в Филлидельфию. К страху за сына прибавилась праведная ярость. Аркэйн, почти сойдя с ума от взревевшей внутри неё жажды мести, высвободила магию всей мощью, которая была у неё в распоряжении. Этим же заклинанием, вернее, голой энергией, единорожка в своё время растопила смёрзшуюся вокруг дома ледяную стену. Но в тот раз она владела собой, направляла силу со всем разумом и регулировала её. Сейчас бледная аура Аркэйн Кэйз чуть не ослепила свою хозяйку, издав такой рёв, что он на долю секунды перекрыл любой звук, и мощно пронеслась через узкую улицу, стерев в пыль и расплавив в капли все снаряды, что пролетали сквозь неё в тот момент. Пегас успел лишь обернуться на шум и в ужасе распахнуть глаза. В его зрачках навечно отразились вьющиеся магические потоки, составляющие единый горящий белым огнём массивный таран, прежде чем огромный сгусток достиг цели, испарил украденную броню и разорвал бок. Жеребец увидел, как отлетают прочь оплавленные клочки его кьютимарки. Удар о стену дома загнул голову так, что перед глазами предстал сломанный забор обугленных рёбер, но в следующее мгновение чьё-то липкое копыто тронуло затылок и сжало гриву, задирая лицо. Пегас увидел бурую единорожку, смотрящую ему в глаза с холодным торжеством. — Ты не так хорош в маскировке, если я смогла узнать тебя. А он её не узнал. Слишком многих обманул, слишком много доверчивых лиц оставил позади, чтобы запоминать каждую жертву и придавать значение хоть одной. Эти слова он отнёс лишь к текущему поражению, а не к прошлым победам. И скончался, не произнеся ни слова в ответ. Аркэйн отстранённо посмотрела на стекающую по копыту кровь, которая явно не могла принадлежать никому, кроме неё. Узкие красные полоски, ломаясь и змеясь, пробуривались сквозь шерсть через копыто, переднюю ногу, плечо, шею… Собрав по такому маршруту багровую влагу копытом, единорожка обнаружила, что кровь идёт из основания рога, сеткой опутывая черты лица и сливаясь в один поток на горле. Через несколько секунд она догадалась осмотреть свои конечности и увидела, что одна из пуль, убивших пегаску с ружьём, досталась ей тоже — адреналин тогда не дал заметить, как в голень задней ноги вгрызся свинец… В конфликт вмешались военные — настоящие. Полиция помогла жителям избавиться от мародёров, которых оказалась очень большая группа, и арестовала выживших. Следом за полицией пришла пара медиков, с неохотой и ворчанием начав проходить по домам, врачевать раненых и констатировать смерти. Всё это время, до самого последнего момента Аркэйн Кэйз стояла над телом сына безликим, не выражающим никаких эмоций столпом, прямо как после смерти собственной матери — в том порождённом шоком и механизмом самозащиты состоянии. Жеребёнок не погиб от удара арматурой. Он даже не был застрелен по роковой случайности. Пони затоптали его в панике. Кажется, Аркэйн, превратившуюся в безвольную куклу от горя, сумели увести от маленького тельца, а самого жеребёнка где-то похоронить. Вероятно — в общей могиле. Осознав это уже дома, единорожка закричала от горя. Это был бессмысленный чистый крик ради самого крика, которому не мешали ни затекающие в широко распахнутый рот слёзы, ни хрипота. И после этого она свалилась в бред. Фэйри Ксента привязала её к кровати, опасаясь, что, продолжив метаться по комнате и врезаясь в стены и предметы, постоялица что-нибудь себе сломает. Пугая её, жеребят и кошку, единорожка выла, что раскаивается в убийстве. Что смерть Фаста стала ценой за её мстительность, что ей нужно было предать разорившего её пегаса властям, а не устраивать самосуд. Преступник погиб страшно, но Фаст Гоун — страшнее, чтобы его мать сумела осознать всю тяжесть совершённого зверства. Словно сойдя с ума, она начала кричать совсем уж страшные вещи. О том, что Фаст Гоун, умерев, подвёл её — как ей теперь оправдаться перед Солид Рафтером? Лучше бы умерла Колл Вайлд, о которой муж ещё не знает, и которая не познала радостей жизни, не проявила талантов! У Стронг Эрдо от такого шевелилась грива, к тому же, дело близилось к ночи, а мать так и не думала замолкать или снижать громкость — тогда он, дрожа, сделал кляп из двух разноцветных клубков и заткнул им бесконтрольный рот. Ксента, в соседней комнате глушащая одну за другой дрожащими копытами, подняла на вошедшего подростка глаза и молча толкнула ему стопку. Стронг Эрдо рвано отказался, отодвинув её копытом, еле уселся за стол и поправил казённую школьную форму, которую носил, не снимая. От такой привязанности она заметно вытерлась кое-где, но полы грубого пиджака служили надёжно, закрывая значительную часть крупа. — Часто она так? — коротко спросила земнопони. — Нет. В смысле… один раз было. Когда умерла бабушка… её мама, — быстро уточнил подросток, пытаясь унять дрожь в собственных копытах. — Но тогда она просто свалилась. Не бредила так… громко и страшно. — Потому что ты свыкаешься с мыслью, что когда-нибудь потеряешь родителей, — мрачно отозвалась Ксента. — Но смерть жеребёнка — всегда неожиданность. Шок. В старухе в момент произнесения этой фразы что-то жутко, но вместе с тем горько изменилось, а что — Стронг Эрдо не смог понять из-за малого опыта. — И долго она так лежала? — флегматично поинтересовалась земнопони. — Долго. Неделю, а то и две… — В общем, мы умрём с голоду. Или не умрём, а? — Мы-то нет, а вот сестрёнка… — Ты про Колл? — Да. — Не бойся, не умрёт. И не таких выхаживали, а эта скоро вообще на твёрдую пищу перейдёт, полегче станет, да и от смесей она почти выздоровела… И её незнание о случившемся помогает. Неспособность понять — тоже. Блаженны малые жеребята… — А как там Майнд? — Напугана, даже не плачет. — Пойду успокою её, — подросток поднялся с места, но был остановлен саркастичным хмыканьем: — Тебя бы кто успокоил, — и Ксента снова подвинула ему стопку. — Не думаю, что запах спирта тут сможет помочь, — вяло отмахнулся Стронг Эрдо и вышел. Земнопони грустно подпёрла копытом обвисшую щёку и задумчиво спросила, поглаживая кромку отвергнутой стопки копытом: — Когда же я уже спою эту семейку? Задолбало одной калдырить. Пришла в себя Аркэйн, вопреки ожиданиям, через четыре дня. Просто, не подавая никаких знаков, развязала телекинезом ноги и поднялась с постели, вытащив изо рта кляп. Ксента, увидев единорожку на пороге, подавилась вином, которое тщательно экономила, думая, что в ближайшие две недели не получит новой дозы. — Ты куда? — ошарашенно спросила старуха. — Работать, — сипло и безразлично ответила единорожка. — Я должна уже хоть что-то сделать и отдать. Не пытаясь даже уменьшить глаза, земнопони освободила ей рабочую поверхность и в течение дня только поглядывала, как бы постоялица не рехнулась обратно. Такое ледяное спокойствие и полнейшее безразличие ко всему, кроме вязания, не вязались со следующим этапом после болезненного и ужасающего бреда, но всё же были лучше, чем он. Аркэйн Кэйз и впрямь ни на что не реагировала. Это напоминало Майнд то, как долго мама смотрела в заваленное снегом окно, но на этот раз она явно не собиралась терять сознание — лишь иногда просила её или Ксенту прочитать то, что было написано на том или ином листе или на следующем, и возвращалась к работе. Старую земнопони радовало, что выбирает единорожка наиболее мрачные сюжеты, а не берётся за всё подряд, лишь бы себя занять — осознаёт своё состояние и ищет способ выплеснуть эмоции. И фигуры, выводимые шерстяными нитями, действительно заставляли затаить дыхание и замереть от скорби символов, знаков и образов. Единорожка вкладывала в каждую работу ещё и личное горе, поэтому, даже служа показухе, вещи несли в себе и крупицу истинной истории, пронзительной и горестной. Заказчицы были в восторге. Если у них в гостях были те, до чьих изделий дело ещё не дошло, на их нетерпеливые поторапливания Аркэйн Кэйз тихо отвечала: — Подождите, пока у меня будет настроение. Много времени это не займёт. В квартире Воджуэ единорожка столкнулась со Стил Гвардом. Он незаметно вышел вместе с ней и хотел было заговорить, кобыла посмотрела на него с такой усталостью в глазах, что он смолк, неожиданно смутившись. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Недавно я похоронила сына. Я не настроена терпеть Ваши приставания. — Примите мои соболезнования, — единорог поклонился. Он говорил искренне. Или, по крайней мере, хорошо эту искренность имитировал. Выпрямившись, жеребец заглянул Аркэйн в глаза. — Если я могу Вам чем-нибудь помочь — разумеется, безвозмездно, раз такое обстоятельство… Единорожка вяло подумала о том, что соврала насчёт похорон. Она даже не видела, как и куда унесли безжизненное тело Фаста, и уж тем более не знала, где и как он похоронен. Первым её порывом было найти маленькое тело и предать его земле так, как подобает, но с неожиданным налётом чёрствости Аркэйн подумала, что ему уже всё равно. — Я по-прежнему хочу узнать что-нибудь о моём муже, но Вы, конечно же, не стали его искать, — безжизненно пожав плечами, единорожка развернулась, чтобы уйти. — Признаться, я навёл справки, — чуть нахмурился Стил Гвард. — Новости… невесёлые. Я не думаю, что они поднимут Вам настроение. Кобыла вздохнула и пошла дальше. Единорог не уходил, зная, что она обернётся. Так и случилось. — Всё же я хотела бы знать. — Вы не сказали ни кьютимарку, ни город, — с готовностью ответил жеребец, — поэтому мне пришлось использовать всё, что я найду. Нашлись три пони с именем Солид Рафтер. Двое из них мертвы. Один — ПБВ. — ПБВ? — Пропал без вести. Это не значит, что он стопроцентно мёртв… но и не даёт гарантию, что он выжил.