Сердце волка

      Анес сидела на стуле перед небольшим зеркалом, которое сама перетащила с умывальни на стол, чтобы лучше себя видеть. Она в сотый раз расчесывала белокурые волосы, смотря то на ободранный край стола, то на свое бледное лицо, где на фоне такой белизны черные точки и прочие несовершенства ее кожи особенно грубо и некрасиво выделялись и походили на частые черные веснушки. И такую вот видит ее Орест. Бледную, как смерть, с огромными синяками под глазами, худую и бесформенную. Даже не верилось. Но она помнила его взгляд, полный вожделения и страсти. Он смотрел так, будто никого красивее ее нет. Может потому Анес так быстро отдалась этим страстям.       Опустив глаза на тапочки, она чуть улыбнулась своим мыслям и почему-то снова вернулась к размышлениям о Пакаре… Возможно она слишком волнуется о ней. В конце концов, девочке нужно самой вырасти, понять, свыкнуться. Хотя, Анес больше боялась, что такими темпами они друг друга поубивают.       Она покачала головой и встала с ненавистной табуретки, заметавшись по палатке в бессилии и от безделья. Она не привыкла просиживать свое время. Жизнь в деревне, когда на тебе весь дом, дает свое: ее руки грубые, все в мозолях и шрамах, ногтевые пластины испорчены работой, ногти срезаны под корень, чтобы не срывать их, не ломать и не отвлекаться на новую боль, на кончиках пальцев остатки от ожогов и ранок от иглы, тыльная сторона ладони красная и шероховатая от раздражения из-за этого чертового цветка… Слава Смотрителю, что здесь не носят вещей из этого растения. Анес потерла свои руки и присела на кровать. Ей ничего не стоило выйти, но, даже если выйдет из шатра, что ей сделать? Чем себя занять? Облизав пересохшие губы, она встала и вышла из палатки к Саресу, этому безликому и верному слуге. — Луна, — обернулся к ней слуга, занимаясь чем-то слева от палатки. — Мне нужна ткань… много ткани. Цветной и нитки. — кивнула она, смотря, как он укладывал чистые простыни на стол. Сарес нахмурил брови и кивнул. — Это будет трудно, но я найду Вам ткань, Луна, — почесав заднюю часть головы, ответил он. — Я могу спросить, для чего это Вам? — Я… хотела себя занять и сшить платье. — пожала она плечами и сцепила руки замком перед собой. — Боюсь, это будет долго… Вы голодны? — нахмурил густые брови он. — Нет. Я подожду сколько требуется. — чуть улыбнулась она. Молодой волк кивнул и снова занялся своим делом, а Анес оставалось только вернуться. Она лишь в последний раз взглянула на уже вечеряющий лагерь и зашла в свою палатку.       Сарес слово сдержал. Молчаливый и улыбчивый волк с такими странными торчащими вверх волосами принес много ткани, цветной и просто белой, но хорошего качества. Это смогло отвлечь Анес на несколько часов. Она принялась их обметывать и снимать с себя мерки, пытаясь сшить более практичное платье, нежели которое было на ней сегодня. Оно сковывало в движениях и быстро пачкалось, так как это платья на подобии тех, которые носят леди в своих замках. Длинный подол, скрывающий ноги и обувь, тонкое, не очень теплое. Что же, для подобного лагеря понадобится короткий подол, не ниже едва ли одного фута от ложи, чтобы не пачкался низ платья грязью. Цвет настолько нейтральный, чтобы не видно было сильного загрязнения, и главное — просторное в рукавах.       Анес улыбнулась, смотря на разложенные на меху примерные ткани и нитки, какими она хотела вышить темно-синие узоры платья. Она уже представила его, такое красивое, и руки так и задрожали от предвкушения, что она будет его шить, будто творить и рисовать вышивкой на ровной глади нежного ситца. Анес сделает пышную подкладку, чтобы было теплее и оно на ней смотрелось более важно. Это будет так красиво…       Анес позволила себе глупо хихикнуть, и эмоции вылились в несколько радостных прыжков. Так странно, она же радовалась любой ручной работе, которая ей пусть и нравилась, но в обычной ее жизни отягощала. Отогнав от себя эти мысли, она снова вернулась к работе. За рукавом шел лиф, за лифом шла подкладка, складки, юбка свободная… свободные рукава… Пусть словно веер облетают вокруг рук. А темно синюю поверхность будут обнимать цветы и лоза, теплая шерстяная ткань обнимет и станет второй подкладкой, чтобы внутри колокола платья было тепло… Анес творила это словно под музыку, словно танцевала. Живо представляя, ее руки шили, не переставая. Как рыбка, иголка так и ныряла в синеву платья и в волны льняной подкладки. Она напевала знакомые мотивы под нос, пока руки неустанно трудились, протыкая руки до крови, но огрубевшие до мозолей и ожогов пальцы уже не чувствовали этого.       И вот, когда лиф был почти готов, а полы палатки раскрыли, то вошел ее муж, принеся за собой холодный сквозняк и вонь немытого тела. Увидев, что Анес не спала, нахмурился. — Орест. — поднялась она первая, отложив шитье. Анес встала, чтобы поприветствовать мужа, но, кажется, он не был готов ее увидеть здесь. Это странно. — Здравствуй. Почему ты не спишь, уже давно за полночь, — ответил волк и сел на скамью, чтобы наконец снять сапоги, а за ними портянки. — Да? — искренне удивилась Анес. — Хм. Я за работой и не заметила. Прости. Ты голоден? Может, я что-то приготовлю? Сарес уже спит, наверное. — Нет, я поел на Нариуме, — сказал он, смотря на ее швейную работу. — Нариум? — не понимая, спросила она, уже принимаясь убирать свое шитье. — На ваш лад это на подобии собрания. Нариум — для главы стаи и приближенных лиц. Афире — для всей стаи, — говорил он, пока умывался и вытирал лицо, потом снял рубашку и немного обмыл себя насколько позволяла эта небольшая лохань и кувшин уже холодной воды.       Анес не знала, куда себя деть, она просто стояла у кровати, рассматривая широкую и мускулистую спину Ореста. Каждая мышца просматривалась и была с удивительной точностью обведена загорелой кожей. Слишком загорелой. Видно, он часто был без рубашки. Она сглотнула, не зная, что сделать, просто смотрела на то, как он пытается смыть тягости этого дня. Но для ванны поздно. Большие руки Ореста чуть обливали себя водой, делая вокруг лужи.       Анес достала из сундука мыло и тряпочку и подошла ближе. — Позволь, я помогу, — как-то вяло спросила она, встречаясь с уставшими глазами Ореста. Он снова ее осмотрел с ног до головы и кивнул. Его пронзительные глаза наблюдали за каждым ее движением. Анес втянула в себя воздух и, намочив тряпку в теплой воде, намылила ее душистым мылом. Набравшись мужества и подавив странный трепет, она повернулась к мужу, чтобы помыть спину, а встретилась с широкой грудью, чуть не врезавшись в нее. Анес чуть отпрянула и оглядела это великолепие. Она никогда такого не видела: косые мышцы живота, грудные, плечи, рыжие редкие волосы на груди и животе, которые спускались дорожкой ниже. Она не знала, нормально ли это, но смотрелось великолепно. Во рту стало слишком много слюны, и Анес сглотнула ее, принявшись мыть его. Сначала грудь, которая была мягкая и в то же время твердая, странные кубики на животе, так же мягкие и твердые одновременно.       Она игнорировала ощущение натянутости в низу живота и сосредоточилась на работе. В конце концов, она теперь его жена и должна заботиться о нем. Перейдя на плечи, она уже более сухо смотрела на все это, нахмурив брови. Чуть подняла руку Ореста, чтоб промыть подмышки, так же полных рыжих волос, шею, где так и дергался кадык. Про пристальный взгляд мужа она уж молчала.       Анес перешла на руки, огромные руки с разработанными бицепсами. Мыльная тряпка прошлась по ним, смывая грязь и пот. Пожалуй, запах был от Ореста в силу всего не самый хороший. Потное тело и душок от, видимо, конюшен. Анес лишь радовалась, что в кровать он ляжет с более свежим запахом. — Повернись, — сказала она, отступая и еще намыливая тряпку. Орест усмехнулся и повернулся. Луна стала заниматься спиной. И, черт, почему и здесь все мышцы были видны? Анес мотнула головой и стала снова мыть сосредоточенно спину. — Ты делаешь это, будто моешь полы. — усмехнулся Орест, глядя на нее через плечо. Анес подняла на него глаза и встретилась с теплым и в то же время пылающим взглядом и смущенно улыбнулась, от чего движение ее стали более медленными и ласковыми. — Прости. — она закусила губу и прерывисто вздохнула от трепета и волнения, что сжимали ее нутро болезненным спазмом. Смыв пену, она снова принялась за свое дело, но теперь уже более ласково, будто гладит его. Орест прикрыл глаза и задрал голову. Кулак на его руке то сжимался, то разжимался, хотя лицо было безмятежным.       Когда Анес закончила со спиной и перешла на грудь, она снова робко взглянула на Ореста и увидела, какое лицо у него было, будто он искренне наслаждался этим. Анес чуть улыбнулась и стала так же ласково смывать мыльный раствор, просто желая сделать ему приятное, чтобы он получил ласку и удовольствие.       Тряпка перешла за шею, и тонкая ручка Анес прошлась по мощной ключице и переплыла на широкую грудь. Стоило ей задеть темную вершину груди, чуть заросшую рыжими волосами, как глаза Ореста распахнулись, сияя нечеловеческим светом, и он словно инстинктивно схватил ее за руку, чтобы прижать ближе, но инстинкты Анес сработали в другую сторону. Глаза ее расширились от животного ужаса, и вторая рука быстро накрыла голову, а тонкое предплечье лицо. Она вся сжалась и полуприсела, готовая к удару, который должен незамедлительно преследовать. Тело ее, уже зная, чего ожидать, задеревенело, и Анес застыла так… Орест тут же отпустил ее руку, которая уже по заданной траектории прикрыла другую часть лица и головы. Он лишь секунду выглядел озадаченным, а потом его лицо ожесточилось до оскала, и глаза заметали молнии.       Он аккуратно взял руки своей пары и, поглаживая, отвел от головы. Глаза Анес уже прояснились, и она чуть расслабилась, когда осознание действительности вернулось. — Он бил тебя? Тот старик на площади? — сказал строгий голос. Анес лишь всеми глазами, как испуганный олень, смотрела на него. — Это был твой отец, да? — чуть тряхнул ее, чтобы она пришла в себя.       Анес вздрогнула и кивнула. — Д-да. — она заставила себя расслабиться, ноги снова выпрямиться, а плечи расправиться, но тело не слушалось, и она застыла в этой позе загнанного в угол животного.       Орест скривил губы и вздохнул, чтобы чуть успокоиться. В конце концов, она стоит тут… рядом. И никто ее больше не тронет. — Расслабься. Я не хотел тебя напугать. — Я… Я не могу. Тело не слушается, — хрипло ответила Анес, опуская глаза. Орест устало вздохнул и поднял ее на руки. Анес прижалась к его горячей груди и прикрыла глаза, чувствуя ноющую боль в теле, которая нарастала и сковывала судорогами. Потом ее поставили и сняли платье. Она даже не вздрогнула. Следом муж уложил ее в кровать. Она была холодной, даже меха не грели, пока Орест не лег рядом и прижал ее к своему горячему, как печь, телу. Они лежали так долго, волк поглаживал ее кожу и накручивал светлые пряди на пальцы. Анес с благодатью ощутила, как мышцы стали слабеть и сводить сладостной судорогой и болью, означающей, что нагрузки больше нет. Она облегченно вздохнула. — Легче? — тихо спросил он. Она кивнула и посмотрела на него снизу вверх. — Прости. Я, наверное, кажусь тебе какой-то трусихой и слабачкой. — ей было стыдно перед ним, не каждый день такой конфуз показываешь. Они были пусть и женаты, но Анес хотела показываться только с хорошей стороны. Плохие они узнают и так. — Ничего… Ты человек, еще и женщина. В твоей природе быть слабой. — Анес нахмурилась. Звучала скорее как оскорбление, нежели утешение. — Хм… да. Наверное ваши женщины были не такие. — она не знала, почему спросила именно это. Возможно, червячок ревности немного пророс в ней от мысли, что Орест когда-то был с девушкой, которой Анес в подметки не годится, и ему есть с чем сравнить. Она, наверное, была сильной, высокой, статной… — Хм… — только произнес он. — Возможно, но моя мать была такой. Так что скорее да, чем нет.       Анес лишь посмотрела на него вопросительно. Сейчас в ее голове крутилось, как понимать его ответ. У него не было женщин? Нет, это абсурд. Или же… Видя ее озадаченность, он ответил: — Мне было пять, когда случилась трагедия с нашими девушками.       Анес нахмурилась немного потерянно в этих временных рамках. Ей казалось, что это случилось, ну, год или два назад, когда и пришли к королю за помощью. — Тогда сколько прошло лет с момента, когда ведьмы захватили вашу родину? — Почти сорок лет, — сжав зубы, ответил Орест.       Анес неверяще смотрела на него. Тут целый лагерь боевой, и они за сорок лет не смогли ничего сделать. — И вы так и не смогли вернуть родину? — Мы ее не раз возвращали. Частями. Ведьмы и мы воевали, были постоянные стычки. Даже была попытка перемирия, но нас мало. Тех, кто еще верен королю, кто хочет вернуться к жизни. — А где остальные? — Решили, что вольная жизнь без законов будет лучше. — он вздохнул. — Потому мы и пришли к вашему королю, чтобы немного передохнуть. Восполнить численность. — Неужто ведьмы так сильны? — спросила она, нежно поглаживая его по груди. — Физически — нет. Но их магия — да, — кивнул он. — Я сначала слышал лишь легенды, а когда был бой под горой серого леса.… Увидел, они взрывают людей на куски взмахом руки, насылают насекомых. — Орест покачал головой, а Анес все хмурилась. Ого, так все, что слышала она, что знали все в ее деревне, было далеко от правды. — У нас говорили иное. Я думала, что это все случилось не так давно. И вам… — она сглотнула. — Нужны девушки, чтобы поддерживать силы с помощью… секса. — она даже ощутила затылком его взгляд и подняла голову. Орест усмехнулся на это и крепче сжал ее талию в руках. — Ну и что из-за этого проиграли ведьмам. Что стали слабы… — Какие же мы похотливые животные в представлении у вас…— фыркнул он. — Все было не совсем так. Да, в тот день мы и правда проиграли. Потому что многие лишились жен, дочерей, сестер. И их ярость затмила здравый смысл, и годы муштровки были забыты в миг. Отец говорил, что роты солдат просто уходили, чтобы лично разобраться с ведьмами, их ярость затмила разум. Они словно обезумели. Секс здесь не причем. Его можем найти с любой доступной девкой. — Но твой отец не стал безумен, — тихо проговорила она. — У него был я. И он был… королем, он не имел права поддаваться горю. Тот день сильно изменил отца. — Анес наконец услышала это от него. Кто его отец. — Мне жаль, что такое случилось с твоей матерью, — сказала она и подняла на него голову. — Я ее почти не помню, — пожал Орест плечами. — Лишь образы. — Я свою вообще не знала, — тихо ответила Анес, удивляясь, как он спокойно может так говорить. — Умерла, когда я родилась. — И тебя воспитывал отец? — осторожно спросил он. — Сначала бабушка вместе с отцом. Потом и она умерла. — кивнула она. — Он часто бил тебя? — уже в лоб спросил Орест голосом, полным презрения.       Анес подняла голову и посмотрела ему в глаза, сжав губы. — Не то, чтобы очень… — но этих слов было достаточно, чтобы Орест зарычал, а потом вновь вернул себе контроль и, закрыв глаза, глубоко вздохнул. Открыв их, он вдруг перевернул Анес и набросился на ее губы. Это больше была атака, а не поцелуй, и Анес растерялась. Почувствовав это, Орест сбавил темп и уже медленнее стал целовать ее, проталкивая язык меж ее губ. Между их телами не было никаких преград, и, стоило рукам Анес скользнуть по плечам Ореста и застонать от ласки его губ, как ощутила медленное вторжение в свое тело и заставила лоно расслабиться, чтобы принять мужа. Это было нужно им обоим, ощутить друг друга. Ей — чтобы наконец понять, где кончается старая жизнь и начинается новая, а ему — для уверенности в безопасности своей пары. Что она тут, в его руках, и никто ее больше не тронет и не обидит.       Анес застонала от томного вторжения Ореста. Как медленно он входил, растягивая ее, не торопясь. Они уже не целовались, а лишь закрыли глаза и отдались телесным ощущением. Касание рук к коже, губы к шее, плоть к плоти. Они будто вместе начали этот медленный танец. Двигаясь навстречу друг другу, не ища даже удовольствия. Наслаждаясь самой сокровенностью акта. Даже если она не испытает ничего, кроме как принятия его семя в себя, Анес была счастлива. Но и этого не произошло, Орест взял ее руки, завел за голову, снова припав к губам и чуть уравнивая темп, как и она. Движение таза навстречу и совместный стон лишь ознаменовал кульминацию их танца. Анес отпустили теплые губы, и она уже тише застонала, ощущая напряжение внутри, и как теплое семя заполняет нутро. Она открыла тяжелые веки, зная, что Орест держит себя на локтях и смотрит на нее, ожидая, когда сможет выйти из нее.       И снова что-то томное и личное было в том, как они смотрели друг на друга в эту минуту. Словно искали в глубине глаз друг друга ответы на многие вопросы между ними. Анес казалось, что она знает его дольше, чем эти дни. Настолько было уютно смотреть на него, молчать, быть в его руках. В жизни она не испытывала такого единения, чувства родства и… счастья с кем-то. Будто бы, если его не окажется вдруг, в ней что-то сломается. Сломается то, что сейчас в груди осторожно строилось. — Что это, Орест? — прошептала она, и муж будто понял, о чем она, улыбнулся. — Чудо, данное нам Инагри, — лишь прошептал он. — В честь первой луны…       Анес ни слова не поняла, и как-то не было желания. Она узнала, что хотела. Он ощущал то же самое, а это было главное. С этими мыслями она провалилась в безмятежный сон.       Утро на этот раз было не таким мерзким, как в прошлый раз, Анес ощутила это еще лежа в теплой кровати. Тело ломило, как и ожидалось после прихода мужа, но Анес даже сжала губы, чтобы не улыбнуться. Приятная боль, учитывая, как хорошо было вчера… Нет, скорее, как волшебно было вчера. Она сама до конца не поняла, что это было, но отголосков, даже осколков от того чувства не осталось. Как-то обидно стало. Повернувшись на бок, где была сторона Ореста, она еще пару минут лежала, просто думая о своем. После утренней процедуры она попросила Сареса подать завтрак. Так непривычно.… Чтобы кто-то, а не она готовила завтрак. Даже как-то стыдно. Но слуга кивнул, и не успела она ничего сказать, как на столе стояла каша с бульоном и кусочки дичи, также отвар из трав. Анес смела это все, не задумываясь, и покосилась на выход из палатки. Может, выйти? Может, проведать Пакару? И Лауру с ее слепой спутницей.       Но будто что-то не пускало за полог ее убежища. Снова шум и грязь лагеря. Еще не факт, что она найдет их, наверное, там еще и холодно. А ее платье не готово. Что, опять портить и пачкать новое платье… Анес ощутила, как прежние привычки вернулись. А зачем куда-то выходить, тут так хорошо, тепло, тихо. И платье само себя не сошьет. Ее маленькая затворница внутри счастливо улыбнулась и подпрыгнула от этой идеи. Анес решительно поднялась и стала убирать со стола. А после, никуда не торопясь, села за платье. И так стало спокойно, уютно. Будто все так и должно быть. И маленькая раковина закрылась полностью, когда она замурлыкала песню под нос, следя за бегом иголки и сменяя нитки, отрезая, пришивая…       Пакара проснулась позже и чуть ли не вскочила, озираясь и ища своего «названого» мужа. Но Брана не было, напоминание о нем было на столе в виде грязной посуды и ее тарелки с завтраком. Пакара надела платье, в котором ее привезли, и сначала внимательно понюхала хлеб и осмотрела ягоды. Не то чтобы она думала, что он ее отравит. Но что, если и да?       Живот ее издал жалобный вой, и ей пришлось поглотить все без остатка. Да, только потому, что живот так сказал.       Далее были поиски чего угодно, что походило бы на гребень. К ее разочарованию поиски не увенчались успехом, и ей пришлось кое-как завязать на голове дулю из длинных кучерявых волос. Вышло неплохо. Для чего это все? Она решила вчера для себя, что прятаться и отдавать все в руки этого волка и судьбы она не хочет. Лучше взглянуть на лагерь, посмотреть, есть ли тут какие лазейки. Или другие люди, кто может ее выпустить. А потом что? Утонуть в болоте? Ты знаешь, где деревня? Так, это второй вопрос, сначала нужно решить первый. Она глубоко вздохнула и вышла из палатки, зажмурившись и скривившись от яркого утреннего света. Не ожидала она, что солнце будет таким ярким. Лето уже подходило к концу, и холодные ветра с моря не обещали бабьего лета. Как и день Лавра*, видимо. Значит, уже завтра наступит осень, думала про себя Пакара, чуть обняв руками плечи, ибо легкий утренний ветерок уже заставил дрожать. Она шла по чуть присохшей земле к костру, где бревна пустовали. Пакара присела туда и поднесла руки к теплому пламени, осматриваясь внимательнее. В отличие от Анес, она видела все по-иному. Тут было сыро, палатки были заляпаны грязью чуть ли не полностью, никто не заботился о том, что под ногами. Огонь с бревнами «обхватывали» круг рядом стоящих палаток серого цвета, и лишь разноцветные ленты на некоторых шатрах отличали их друг от друга. Шатров было пять, четыре маленьких и один длинный. По обе стороны от длинного были въезды для лошадей. Ее шатер был маленьким, и… единственный более чистый, но блеклый. Вот, хотя бы длинный шатер был увешан синими лентами, кое-где в виде волны, словно изображали море. На пике был также герб с черным волком.       Как и другие шатры… Красный и желтый. Желтые вертикальные полоски украшали палатку, и на шпике развивались вместе с флагом, ленты были чистые. Будто их кто-то периодически стирал от пыли и грязи. Пакара смотрела и изучала украшение и палатки. Это было… так увлекательно. Так… красиво. Конечно, странно этому удивляться, учитывая, как в их деревне улицы украшают цветной глиной и рисунками, а храм вообще был внутри исписан и усеян цветными лентами, письменами и рисунками. Но тут это казалось…. Более искренним, это показывает, что волки счастливы, имеют хоть какую-то культуру, пытаются даже в полевых условиях создать уют.       И это у них вышло. Пакара с улыбкой поняла, что ей даже как-то теплее стало, просто смотря на золотые ленты. Ей вдруг пришло в голову, что они похожи на лучи солнца, вернее символизировали лучи солнца, его так мало порой в этом краю. За ее размышлениями и танцем огня она не заметила, как из палатки с желтыми лентами вышел мужчина, на руках которого была маленькая женщина с темными волосами, которые были заплетены на голове, начиная с конца лба. — Джуно… — тихо сказала она. — Джуно, они не испачкались? Такие же яркие? — спрашивала она, повернув голову в сторону палатки.       «Как она может этого не видеть? Они такие яркие, что солнце блекнет», — усмехнулась Пакара, бесстыдно смотря на них и подслушивая. — Да, крошка Нини. Они такие же яркие, что солнце в Саргасе*, — ответил томный бас мужчины. Такого грузного голоса она не слышала, и не видела такого… волка. Он был огромным, как гора. Густая брода, громадные плечи и длинные русые волосы, перетянутые в хвост. Мускулы на руках бугрились, будто валуны, как и небольшой свисающий живот под его рубашкой, но он был невероятно большим и устрашающим. — Хорошо… Это хорошо. — кивнула девушка. И, видимо, Джуно развернулся и, не обращая внимания на Пакару, посадил девушку на соседнее бревно, сам сел на корточки, чтобы быть на одной линии с ней, хотя это было бесполезно. — Позвать для тебя Лауру? — Нет… Она сама скоро выйдет, — ответила незнакомка и нежно прошлась ладонями по его лицу, будто ощупывала. — Мне нужно починить доспехи. Я буду поздно. Ложись без меня.       Девушка чуть скорчилась, но кивнула. — Но пока ты не примешь ванну, я не пущу тебя ни к себе, ни в постель. Я устала задыхаться от запаха масла и лошадиного навоза.       Губы здоровяка расплылись в улыбке. — Хорошо, Нини. — и поцеловал ее в губы, ничуть не смущаясь Пакару, нагло смотрящую во все глаза на них. А потом встал, погладив огромной ладонью девушку по голове. А Пакара еще раз убедилась, что эта пара просто не могла быть вместе. Только его ладонь, казалось, может полностью обхватить ее макушку целиком. Джуно ушел в левый проход, оставив их одних. — Насмотрелась? — сказала насмешливым голосом девушка, которая так и сидела, сгорбившись и опустив лицо, даже глаза закрыла, но руки уже потянулись к огню. Она была одета в простое темное платье, в ее деревни такие надевали старухи и вдовы. — Прости. Я недавно тут и… для меня все дико. Вот и остается, что наблюдать. — Ты не Анес. Голос не тот. Значит, новенькая, жена Брана, полагаю, — отчеканила незнакомка. — Я ему не жена, — чуть ли не рыкнула Пакара. И тут девушка подняла на нее взгляд… пустых белых глаз. Это так напугало Пакару, что та ахнула, отодвинувшись подальше. Так называемая Нини была слепа. — Испугалась, — насмешливо произнесла она и, кажется, это был не вопрос. — Я… Да, прости, я не ожидала. — пару раз моргнула Пакара, а Нини только засмеялась, задрав голову, и ее тонкие брови сошлись, образовав складку меж ними, а широкие губы чуть сжались.       Нини обладала странной красотой. Несмотря на миниатюрное тело, у нее было все широкое: плечи, лицо, губы, нос. И это не портило ее. Ресницы у нее были пушистые, кожа бледная, даже белая, а лицо было чуть красноватым от угрей и прошедших прыщей. Губы пухлые, красноватого оттенка, как и волосы, отливали на солнце краснотой. Она вся была как будто красная. Красные щеки от румян, красные пятна на лице, волосы красные. Молоко с кровью в прямом смысле этого слова. — Ты не заметила этого раньше? На что тебе глаза даны, а? — это звучало как настоящий упрек, и Пакаре даже стало стыдно. — Из тебя просто отвратительный наблюдатель. — Ну… Раньше мне им быть не приходилось. Жизнь была понятна и… однообразная. — пожала плечами Пакара и оправила платье, тем самым опустила глаза, чтобы не пялиться на Нини. — И это, по-твоему, хорошо? — насмешливо произнесла та. — Это внушало спокойствие. — вздохнула Пакара, понимая, что так и было. Она знала, что будет завтра, знала, что мир не перестанет быть другим, и планы, которые можно было строить, не рушились, как кулич из сухого песка. — Угу, если завтра не начнется война или болезнь не придет, или урожай не сдохнет, или какой-нибудь пьяница не изнасилует тебя в переулке, — стала перечислять она так непринужденно. –Не смотри так на меня, я была во многих и многих городах.       Пакара моргнула. — Как? — Я не сразу была слепой, голова лошадиная, — закатила Нини глаза. — Я была нищенкой и ходила из города в город, из деревни в деревню. И везде одно и тоже. — фыркнула она. — Но как же ты… лишилась зрения? — Ты даже свое имя не сказала для таких вопросов, — фыркнула она. — Оно просто становилось все хуже и хуже, а потом, как-то утром я проснулась и… увидела темноту. Все, конец истории. — пожала она плечами. — Оу. Я Пакара. Пакара … Хотя фамилия уже здесь не важна, видимо. — Как хочешь. — равнодушно ответила она. — А ты Нини? — Еще раз так меня назовешь, подпалю во сне волосы, — ровно сказала она. — Я Нинлиль. А Нини называет меня Джуно, и только он. — Поняла, — прищурилась Пакара. — А кто такая Лаура? — Моя подруга и жена Бью. Она тут не последний человек. Лаура должна скоро вернуться, она с мужем и сыном за пределами стаи. — Отсюда… можно выйти? — тут же подалась вперед Пакара. — Да, конечно. Мы же не пленники, только мне это зачем? Они отдыхают. Тут много глаз, как говорит Лаура. Мне-то все равно. — уже привычно передернула слепая плечами.       Пакара закусила губу в нетерпении, и сердце закололо от волнения. — И как выйти за стаю, чтобы просто отдохнуть от этой суеты? — как можно спокойнее произнесла она. — Когда станешь членом стаи, а пока слюни подбери и не думай, что если я слепая, я не ощутила, что ты аж подпрыгнула. У тебя сердце забилось и дыхание стало быстрее, — ехидно сказала Нинлиль и вытянула вперед ноги, чтобы мягкими концами туфелек постучать друг об друга.       Пакара в обиде надула губы. — А я хочу домой, а не быть членом стаи. — Ну, так сделай стаю своим домом, лошадиная голова. Логика. Хорошее слово, знаешь его?       Пакара закатила глаза на подобную «логику». — Можно я сама решу, где мой дом? — Нет, нельзя. Потому, что ты уже здесь, твое дело смириться, и хорошо бы почаще трахать своего волка.       Пакара задохнулась только от такой прямоты ее слов и уставилась во все глаза на эту непонятную, язвительную и возмутительную женщину. — А что? Это, по сути, все, что им от нас, как от жен, нужно, — пожала плечами. — ну и дети, конечно. То, что мы вообще есть, это огромное одолжение. — Может для тебя, — буркнула. — Вырастешь, поймешь, — только и бросила Нинлиль. — Ты невыносима, знаешь об этом? — Прекрасно знаю, и потому, чтобы поберечь твои нежные чувства, ты будешь задавать вопросы, на которые не будешь получать такие же ответы, лошадиная голова.       Опять она ее так называет, Пакара сжала губы и отвела взгляд. Долгие минуты они молчали, и эта неловкость сдавливала Пакару, точнее скука. Так, она же хотела втереться в доверие. Вперед! Да, она просто невыносимая злюка… но все же. Глубоко втянув свежий воздух, Пакара пошла в наступление: — Хм… А кому поклоняются волки? — первое, что пришло ей в голову. Она не видела ни тотема, ни храма. Хотя, что она могла видеть в темноте, которая была в ту ночь? — Драконам. Как и все, — ответила Нинлиль. Пакара нахмурилась, услышав это. — Люди не поклоняются драконам. — еще бы, поклоняться божествам своих бывших рабовладельцев. — Ну, это ты так думаешь. — улыбнулась загадочно она. — У них что, пантеон, как у импов? — Пакара решила не оставлять тему, по которой можно было много чего рассказать. Как-никак, тема религии универсальна, как тема погоды, домашней суматохи и детей. — Нет, у них одна дракониха — Богиня Инагри. Лунная дракониха.       Пакара стала после этого вспоминать, как Бран вечно повторял что-то про луну. Было ли это такое обращение к Инагри? Новый стимул здесь не оставаться. Еще она драконам не поклонялась. — И тебя это устраивает? Поклоняться драконам! Ты же человек! — Люди чтят и воспевают Всеотца. Тебе напомнить, что это тоже дракон? — вздохнула устало Нинлиль, будто разговаривала с ребенком. Это очень раздражало Пакару. С ее-то взрывным характером. — Это другое. Он создал мир. Благодаря нему мы можем довольствоваться дарами земли и моря. — Угу. Как скажешь, — передернула плечами Нинлиль. — Мне до фени драконы и Всеотцы, ваши канонизированные боги и так далее. Пока руки мужа меня ласкают, а еда у меня на столе, я буду рада. И это заслуга не драконов, а то, что мне повезло стать Спасительницей. — ПОВЕЗЛО?! — уже сама не понимая, куда ее несет, спросила заведенная Пакара. А Нинлиль будто этого и ждала, так как ее губы тронула улыбка. — Лошадиная ты тупая голова. Подумай еще раз. Я слепая девчонка, попрошайка на улице, отбираю еду у уличных псов. Когда у тебя заберут последний кусок хлеба, Паки, — специально она странно сократила ее имя, — ты про гордость забудешь. Жить-то хочется. — пожала она плечами. — А ты избалованная засранка, вот и все. — Да ты меня даже не видишь! Как ты можешь такое утверждать?!       Нинлиль вздохнула так глубоко, как могла, и сказала: — Лошадиная. Ты. Голова, — четко произнесла она. — Если бы я верила только глазам, я бы уже давно подохла в канаве. Мне хватит одного твоего потного запаха, чтобы понять, что ты за особь.       Нрав Пакары взял вверх, и ее лицо от негодования покраснело. — Да ты. Да я… я не засранка и не неженка! Я выросла в деревне с кучей братьев и сестер! Я тоже знаю, что такое трудная жизнь. И я лучше умру, чем… Ах! Зачем жизнь, если она полна бесчестия и горя?! — Может, у нашей Луны спросишь. Она так жила, пока ее не привел Альфа, — скучающе произнесла Нинлиль. Пакара не могла на это ответить. Да, были слухи, что отец Анес на ней отыгрывается, на чем свет стоит, но он всегда был приветливым и добрым стариком. Потому в это не верили, а Анес молчала. Всегда. Сколько Пакара помнила ее. Пакара сжала кулаки и, потеряв суть этой беседы, ушла, на этот раз не в палатку, а именно в этот проход. Если Нинлиль такая заноза, то что ждать от второй девушки. Лучше она займется прежним делом: обследует всю стаю.