Sleeping sun

Когда Каспиан покинул комнату Эдмунда, силы разом оставили его. Голова его закружилась, и принц пошатнулся, едва не упав. На него вмиг навалилась усталость и безумие последнего часа, который был наполнен событиями больше, чем вся прежняя его жизнь. На заплетающихся ногах Каспиан дошел до подоконника ближайшего окна, буквально рухнул на него и закрыл лицо руками. Его душил смех, но уже не счастливый от исцеления Эдмунда, а нервный. Принца всего трясло от облегчения и осознания того, каким чудом ему удалось успеть вовремя! Не иначе, Аслан пришел на помощь младшему королю и посодействовал тому, что наследник Тельмар добрался до Аркаса в срок. Сердце Каспиана замирало, стоило ему вспомнить последнее свое падение. Что он пережил, соскользнув со спины сцепившегося с летучей мышью грифона, не описать словами. В одно мгновение, когда пальцы его сжали лишь воздух, принц осознал, что решение его было неверным, что прорваться сквозь врагов было не самой удачной затеей. Уже падая вниз, в чащу леса, он понял, что все кончено и миссию свою он провалил. Его поспешность и неумение думать наперед обрекли Эдмунда на гибель... И это терзало Каспиана больше, чем риск разбиться насмерть. Принц, неспособный контролировать свое падение, тщетно хватал руками воздух, ища опоры, умоляя о ней не для себя, для друзей... Тем неожиданней наступило спасение. Ветви деревьев, которые должны были сломать кости и превратить его в кровавую кашу, наоборот, остановили его смертельный полет, погасили скорость. Конечно, без ссадин не обошлось, но при ударе о землю Каспиан даже не потерял сознание. Когда его плеч коснулись прохладные, влажные руки, он едва не поседел во второй раз – дриады вызвали у него искренний ужас. Однако времени на страх перед незнакомыми существами не было – следуя указанному духами направлению, принц бегом помчался в крепость, где и столкнулся с Глозелем. В его голове тогда не было ни одной лишней мысли – все существо Каспиана было сконцентрировано на цели, которая вдруг обрела второй шанс на осуществление. Только теперь осознание того, из какой беды по воле судьбы он выбрался, легло на плечи парня, и он только и мог, что хрипло смеяться и глотать слезы в полном одиночестве. Глозеля рядом не было – он задержался по просьбе короля. Наверное, нужно взять себя в руки... Принц горько усмехнулся и зарылся пальцами в свои густые волосы. Успокоиться? Он едва не испортил все дело, едва не погубил Эдмунда, ждавшего помощи, и все из-за своей боязни не успеть. Страх новой роковой ошибки, вот удивительно, и привел к ее совершению. Как после такого не бояться делать мгновенный выбор, заставлять себя идти на такой риск? Бездействие, столь притягательное, спокойное, царившее в роще Фонарного столба, было куда милее... Принц глубоко вздохнул, успокаивая бьющееся сердце, прогоняя подкрадывающуюся истерику. Этот урок он запомнит на всю жизнь. Бездействие, несомненно, гораздо безопаснее, но оно неизбежно приведет к провалу. Попытки изменить что-либо, пусть и выбран был неверный путь, могут окончиться успехом. Главное – бороться до конца и не отчаиваться, ведь все может измениться в самый последний момент, как это случилось с ним. Он ведь почти сдался... Но силы природы пришли ему на выручку, смягчили падение. Никто иной как Аслан спас тельмаринского принца и несшего его грифона. Шаги, раздавшиеся рядом, заставили юношу поднять голову. Рядом стоял мрачный, изможденный Глозель. Генерал выглядел очень уставшим, но не терял своего неизменного сурового вида, от которого начинало сосать под ложечкой. Каспиан отлично помнил правую руку Мираза, выполняющую его приказы точно цепной пес, и относился к мужчине с некоторой опаской и неприязнью. Глозель почти и не заговаривал с наследником престола, но неизменно держался вежливо, хоть и холодно. Дети же твердо убеждены в своей правоте, если их не пытаться переубедить, и отношение принца к воину с годами нисколько не изменилось. Каспиан искренне не понимал, что такого Эдмунд нашел в Глозеле, что сделал его своим первым помощником, едва ли не доверенным! Как может столь бесчестный человек, не чуравшийся подлостей, сражаться бок о бок со Справедливым королем? Или у Эдмунда был настолько скудный выбор, раз жребий пал на генерала? - Хватит слезы лить, мальчик, - после продолжительного молчания произнес Глозель. Принц прищурился, расправил плечи, с некоторым вызовом глядя на соотечественника. Пусть знает, что доверия он не вызывает! – Нам предстоит много работы. - О чем ты говоришь? – нахмурился Каспиан, которому очень не понравилось употребленное местоимение. Что значит «нам»? Весь вид мужчины, довольно скупого на эмоции, говорил о том, что и он не испытывает особого восторга от выпавшей ему компании. Однако это не отразилось ни на его голосе, ни на произнесенных словах. - Королю требуется время на восстановление. На этот период основная тяжесть ложится на наши с тобой плечи... - Неужели Эдмунд тебе настолько доверяет? – перебил его Каспиан. У него в голове не укладывалось, как можно полагаться на генерала, с такой легкостью сменившего себе господина. Глозель столько лет служил Миразу верой и правдой, недрогнувшей рукой, без угрызений совести исполнял самые жестокие его приказы! Ведь это он должен был убить принца в ночь рождения племянника, он преследовал Каспиана до самого леса, стремясь выслужиться перед дядей! С какой стати он переметнулся на сторону Эдмунда? Уж не потому ли, что под управлением нарнийского короля можно было бы словить больше выгоды? В любом случае, Глозель надолго обеспечил неприязненное к себе отношение, скрывать которое принц отнюдь не собирался. - Я тоже не понимаю, почему Эдмунд так доверяет тебе, мальчишке, бродившему незнамо где, - отрезал воин. Рука генерала сжала рукоять меча, но голос остался ровен и холоден. Глозель был достаточно опытен, чтобы справляться со своими эмоциями, чего нельзя было сказать о Каспиане. Его задели за живое, и даже безумная усталость и эмоциональная опустошенность не остановили его. - Ты сам прекрасно знаешь, почему меня не было рядом! – воскликнул он, вскочив на ноги. – Из-за моего обожаемого дяди и его бессовестных псин, не уступающих ему в подлости! - Следи за словами, Каспиан, - ледяным тоном оборвал его словоизлияния Глозель. Суровый, предупреждающий взгляд черных глаз осадил возмущенного до глубины души принца. Генерал же добавил совершенно равнодушно: - Мираз мертв уже сколько дней. Где тебя носило все это время? Каспиан втянул в грудь воздуха, чтобы ответить и поставить наглеца на место, но не нашел слов. Воин был прав. Чем он занимался, когда как Эдмунд и армия нуждались в его помощи и поддержке? Где шатался тот, кто развязал кровопролитную войну и ловко ушел в тень? Важная миссия во дворце Белой Колдуньи выглядела жалкой отговоркой в ответ на справедливые обвинения, ведь принц, резвясь в роще Фонарного Столба и наслаждаясь обществом Сьюзен, редко вспоминал о войне. Голова его была занята совершенно другими вещами, и за свою беззаботность Каспиану было невыразимо стыдно. Его место было тут, рядом с его народом – причем трудно было определить, к кому это больше относилось, к Тельмар или к нарнийцам. Все они нуждались в нем, Эдмунд нуждался в друге, оставленный в одиночестве в братоубийственном противостоянии, создавший из семи одиноких бойцов Сопротивление, обладающее двадцатитысячной армией! То, что должен был сделать Каспиан, делал младший король, хотя его никто к тому не принуждал. Глозель был вправе задавать эти вопросы, и принц не нашелся, что ответить. Наверное, стыд, потерянность и раскаяние отразились в его взгляде, так как генерал процедил: - В общем, это сейчас неважно. Пока Эдмунд приходит в себя, ты находишься под моим непосредственным началом. Не нравится – можешь убираться туда, откуда приехал, Каспиан. Мы отлично справлялись и без тебя. Воин уже развернулся, чтобы уйти, но принц негромко ответил: - Я никуда не уйду, - Глозель обернулся, чуть прищурившись. Парень же поднял голову и твердо, уверенно произнес: - Тебе придется терпеть мое присутствие. - Тогда приведи себя в порядок. Выглядишь так жалко, что Нарнии тебя впору защищать, а не наоборот. Мужчина презрительно покачал головой и скрылся в коридоре. Каспиан тяжело вздохнул, садясь обратно на подоконник. Эта насмешка могла бы послужить началу новой ссоре, но принц слишком устал, чтобы вступать в конфликты, да и в любой злой ухмылке есть частичка истины. Облик его и впрямь вызывал сочувствие: одежда изорвана ветками и сучьями деревьев, сквозь сеть которых он продирался, прежде белая рубашка заляпана грязью и кровью – перед тем, как скинуть всадника с грифона, мышь угостила его ударом когтей. Рану чуть саднило. Может, отхлебнуть из флакончика королевы Люси? Каспиан поморщился и убрал бальзам в карман. Его состояние не настолько плачевно, чтобы тратить ценное зелье попусту. Чуть позже он обратится к дриадам, которые также обладали даром заговаривать ссадины и раны на скорое выздоровление. Разумеется, если осмелится – сотканные из листьев и веточек духи до сих пор повергали его в ужас. Каспиан только привык к кентаврам и прочим волшебным существам, как леса наводнили еще более удивительные создания! Как изменилась Нарния за время его отсутствия... Ничего, он наверстает упущенное, и даже Глозель не помешает ему в борьбе против Джадис! Очень хотелось спать. Принц безумно устал, проделав огромный путь и пережив одно из самых глубоких потрясений за свою жизнь, однако беспокойство за грифона пересилило желание отдохнуть. Бедолаге удалось отбиться от мыши, но падение сквозь кроны деревьев кончилось для него менее удачно, чем для Каспиана. Несчастный переломал себе все крылья и остался на попечение дриад, когда парень понесся в Аркас. На негнущихся ногах тельмарин пошел во двор. Лорда Сапеспиана, проводившего его долгим, недобрым взглядом, принц и не заметил. Выйдя на улицу, он тут же нашел друга, едва не расставшегося с жизнью ради своего короля и потерявшего в небесном бою собрата. Грифон представлял собой жалкое зрелище. Жесткие перья пропитались кровью и потемнели, крылья поникли и висели, не способные даже шевельнуться. Шкура грифона была вся изодрана когтями летучей мыши, однако во взгляде несчастного создания, вокруг которого суетились дриады, читался немой вопрос, на который Каспиан ответил хрипло: - С ним все будет хорошо. - Хвала Аслану! – воскликнул грифон и тут же вздрогнул от прошившей все его тело боли. Зверь, живущий небом и полетом, отныне никогда не поднимется ввысь, с такими-то крыльями, но его это, казалось, совершенно не заботило. Он был счастлив, что спас короля Эдмунда, пусть и такой ужасной ценой. Каспиан решительно вздохнул и достал бальзам королевы Люси. Сок огнецвета нужно беречь как зеницу ока, но принц решил, что девочка на его месте поступила бы точно также. Грифон не посмел бы просить тельмарина о подобном, но последний и не стал спрашивать. Просто обронил единственную каплю ему в клюв и, присев рядом, пронаблюдал, как дрогнули, дернулись изломанные крылья. Дриады восхищенно зашептались, крутясь вокруг и нервируя принца постоянным мельтешением. Неуверенно, явно опасаясь мучительной боли, грифон пошевелился, поднялся на лапы. Наиболее пострадавшее правое крыло робко расправилось, но с каждым движением уверенность воителя небес все крепла. На Каспиана уставились желтые, полные благодарности и почтения глаза. - Спасибо! – искренне произнес грифон. Принц улыбнулся, пряча флакон за пазуху. Волшебное исцеление было завораживающим зрелищем, возвращающим к жизни. Неудивительно, что такое счастье выпадало лишь избранным, но храбрый самоотверженный грифон, несомненно, входил в их число. Жаль, что его другу помочь уже было невозможно. – Мы еще полетаем с Вами, Ваше Высочество! - Я бы лучше воздержался, - ответил Каспиан со смешком. Второй раз висеть между солнцем и землею его не очень тянуло. Грифон же встряхнулся и ответил: - Полетаем-полетаем! Помяните мое слово! - Прислушайтесь к мудрому грифону, Ваше Высочество, - из-за спины вынырнула дриада, и тельмарин чуть не скончался на месте. Духи деревьев, к которым он не успел привыкнуть, приводили его в искренний ужас, особенно когда выскакивали так неожиданно! – Небо никогда не отпускает своих гостей. Оно поманит Вас вновь, в свои синие дали... Каспиан искренне сомневался, что какие-то «синие дали» превысят его воспоминания о прошлом полете и заставят снова устремиться навстречу облакам. Однако он ошибся. Вообще ожидания далеко не всегда совпадают с реальностью. Намерения принца были, несомненно, благородны и по-юношески чисты, однако он и подумать не мог, с какими трудностями столкнется. Возможно, предусмотри он это заранее, второе падение с небес на землю окончилось бы не так болезненно для его гордости и терпения, но на этот раз ни Аслан, ни природа не пришли ему на помощь, ибо сражался Каспиан с последствиями собственных поступков. Армия восприняла его возвращение очень неоднозначно. Некоторые, по большей части нарнийцы, прославляли его, не уставали благодарить за своевременное спасение короля Эдмунда! Полет принца на грифоне и битва, разыгравшаяся под облаками, долго не сходила с языков солдат и наградила его прозвищем Каспиан, Несущий Спасение. Парень без сомнений променял бы эту славу на более спокойное существование, но судьба не привыкла торговаться. Другая же часть, в основном тельмарины, отнеслись к принцу довольно скептически, даже враждебно. В отличие от нарнийцев, которые задались этим вопросом много позже, они сразу заявили: а где же пропадал столько времени хваленый наследник престола? Мираз давно уже убит Колдуньей, а Каспиан и не торопился возвращаться. Только смерть, подобравшаяся к Эдмунду на расстояние вытянутой руки, заставила его выбраться из норки, в которую он спрятался точно суслик, разбудивший своей возней полярного медведя! Тельмарины трепетали от возмущения и восторга от прихода принца точно не испытывали. Тархистанцы, будучи охотниками до раздоров и не жалующими новую власть в Нарнии, только раздували пламя. Орландцы же скромно отмалчивались в стороне. И, что самое неприятное, Каспиану было почти нечего возразить на эти обвинения! Слова о дворце Джадис звучали глупым оправданием, ибо каждое разумное существо прекрасно понимало, почему принц в спешке покинул Эдмунда после заключения союза с Миразом. Только вот почему он не вернулся, когда узурпатора убили? Этим вопросом его постоянно терроризировал Глозель. Каспиан был готов на стену лезть, ибо желание сцепиться с генералом разрывало душу на части. Воин умело провоцировал гнев молодого, горячего парня, тратя на это не больше двух предложений, и словно наслаждался этой травлей. У принца мутнело в глазах от постоянных заявлений о том, что он недостоин быть военачальником, что он никто, пустое место, но он стоически терпел. Чтобы вывести Каспиана из себя, это надо было очень постараться. Однажды ярость возобладала над разумом, и последствие его ошибки снежным вихрем обрушилось на Нарнию, убивая всех на своем пути. Больше Каспиан не попадется в эту ловушку. Вражда среди командования ни к чему не приведет. Глозель может изощряться сколько хочет, но Каспиан никуда не уедет. Более страна не останется в беде, он приложит все усилия, пожертвует жизнью, чтобы одолеть Джадис! Стоило признать: Глозель никогда не третировал принца возвращением Колдуньи. Генерал находил массу других, более изобретательных поводов, чтобы указать Каспиану на его несостоятельность как правителя. Например, то, что испокон веков его проблемы решал кто-то более могущественный, а сам тельмарин отсиживался в стороне. Это было его излюбленным приемом, который повергал принца в яростную дрожь из-за своей правдивости. Действительно, сбежав от Мираза и смерти, он призвал древних королей и королев, чтобы они помогли ему одолеть дядю. Сам Каспиан на это был не способен. Затем он возложил на чужие плечи бремя войны, наслаждаясь своим званием лидера восстания и защитника Нарнии. Из-за нелепой ссоры, разразившейся после трагедии в замке Мираза, его гордость и жажда независимости вызвали из небытия худший кошмар Нарнии – и расплатился за это Питер Великолепный, попавший под удар. Каспиан опять оказался цел и невредим, более того, ответственность за его проступок взвалил на себя Эдмунд Справедливый, возглавивший войну с Джадис. Что же сделал принц? Правильно, исчез из виду, чтобы после с гордой, ослепительной улыбкой взойти на престол, которого ничуть не заслужил. Правота Глозеля невероятно злила, выводила из себя. От бессильной злости Каспиан не находил себе места, но целью его гнева был отнюдь не проницательный и жесткий генерал. Злился принц на себя самого. Ярость сжигала его изнутри, но одновременно побуждала к действию, призывала к спокойствию. Это его бремя, его честная расплата за содеянное. Увы, изменить прошлое он не в силах, но кто мешает извлечь из него урок? Отныне Каспиан встретит опасность лицом к лицу, примет удар наравне с Эдмундом, и в этом ему никто не помешает. Ради этого тельмарин будет терпеть прессинг Глозеля... И враждебность военного совета. Вот уж кто не страдал от излишней тактичности. Если генерал и обходил болезненную тему стороной, проявляя неожиданное благородство, то тельмаринские лорды, посол Тархистана и некоторые нарнийцы вдоволь отыгрывались на Каспиане. Они не произносили это в лицо, на заседаниях – при первой же попытке это сделать Эдмунд жестко одернул наглецов, однако принца постоянно сопровождали негромкие разговоры и шепотки. «Это все из-за тебя!», «Да какой ты принц после этого?» - эти голоса за спиной преследовали тельмарина днем и ночью. Они повторяли, что он должен остановить Джадис, должен бороться с ней, должен искупить свою вину, должен, должен, должен! Совершив единственную оплошность, Каспиан сделался вечным должником своих подданных. Эти нападки он также терпел, до поры до времени, считая их заслуженными... Однако у всего был свой предел, в том числе, и у его выдержки. Принца особенно возмущал тот факт, что Эдмунд ничего не предпринимает против этой травли! Король, несмотря на слабость от ранения, не пропустил ни одного военного совета и прекрасно видел, в каких условиях Каспиану приходится существовать. Однако он ничего не сделал, кроме как одернул разошедшихся советников, велев им следить за языками и не болтать лишнего. Это касалось исключительно заседаний, за пределами которых злоязычники вовсю компенсировали вынужденное молчание. И Эдмунд, казалось, нисколько не возражал! Принц не понимал, чем заслужил такую ненависть со стороны друга, который, вроде бы, простил его. Черноволосый король относился к Каспиану тепло, но, по сути, спускал агрессивным советникам все их грехи. Считал, что принц этого заслуживает, что это – его расплата? Верховный Судья вынес свой безжалостный вердикт, улыбаясь принцу в лицо так привычно, чуть хитро и по-хулигански... Разве недостаточно Каспиан уже вытерпел? Конечно, тельмарин не стал бы просить Эдмунда заступиться, для этого он был слишком горд, но сам факт этого равнодушия расстраивал его до глубины души. И в один момент его просто прорвало. Накопившееся напряжение разбило оковы вежливости и самоконтроля, которых придерживался Каспиан. Глубоко вздохнув после очередного выпада насчет «ты должен» на совете, он выпрямился и рявкнул: - Я никому ничего не должен! – в зале повисла неловкая пауза. И замолчавший Глозель, и Эдмунд, который за такую наглость вышвырнул бы нахала вон, взглянули на принца с неприкрытым интересом. Парень же продолжил тоном, в котором звенела сталь: - Я поведу войска на битву не потому, что что-то должен каждому из вас! Не потому, что обязан доказывать что-либо! Меня ведет лишь мое сердце и моя совесть, но не провинность перед вами! Запомните это! После его решительной, прочувствованной речи советники нескоро посмели произнести хоть слово. Кипящий от гнева Каспиан не заметил, как король переглянулся со своим генералом. Кулаки его сжались, а губы превратились в тонкую линию. И без того темные глаза почернели от сдерживаемой ярости. Он не жалел о своих словах ни капли. В конце концов, каждый совершает ошибки в своей жизни, и пусть принц поставил в этом деле рекорд, не вечность же ему ходить виноватым! Праведный гнев затуманил парню взор, из-за чего по окончании совета он свернул не в тот коридор и слишком поздно об этом спохватился. Пришлось возвращаться обратно, но голоса, звучащие неподалеку, заставили его затаиться за углом. - ... осмелится. Такая наглость! – сурово говорил Глозель, шагая рядом с Эдмундом Справедливым. В голосе его звучало искреннее возмущение. Король же был совершенно спокоен. В его тоне Каспиану послышалась легкая усмешка и... Довольство? - Я уже устал ждать от него этой наглости, - произнес юноша. Принц в своем укрытии застыл. Что это значит? – Говорил же, что он справится, а ты мне не верил. - Признаюсь честно, Ваше Величество, нет. Не верил, но из мальчишки может выйти толк. Упрямство и желание действовать хлещут изо всех щелей... Только разумно ли было подвергать его такому испытанию? - Это необходимо, - отрезал Эдмунд. Каспиан с замиранием сердца ловил каждое слово человека, который в данный момент не был его ровесником, язвительным и слегка нахальным. В разговоре участвовал младший король Нарнии, Эдмунд Справедливый, перед которым трепетали как враги, так и друзья, который чтил закон небесный выше, чем начертанный на бумаге. В воображении принца так и вставал его взгляд – сосредоточенный, жесткий, уверенный... И немного грустный. – Некоторые пятна с кожи никогда не стереть. Когда Джадис будет повержена, а Каспиан станет королем, всегда найдется тот, кто напомнит ему о совершенной когда-то ошибке. Таких будет очень много... Он должен научиться не оглядываться назад, должен принять и простить самого себя. Не жить, доказывая всем и каждому, что он наконец исправился, а следовать зову сердца и чести, иначе Каспиан так и не станет чем-то большим, чем человек, призвавший в Нарнию Великое Зло. Это болезненный, но ценный для его будущего урок. - Потому Вы его не защищаете? – тихо спросил Глозель. Эдмунд издал тяжелый вздох. - Порой мне хочется, но нет. Каждый человек строит себя сам, и хотя поддержка родных важна, у Каспиана ее не будет. Слуги приходят и уходят, а король остается на своем троне. Я же не всегда смогу быть рядом. Ему придется жить с этим одному... И справляться тоже без чьей-либо помощи. - Вы сами через это прошли, не так ли? Будучи еще ребенком... - Это был тяжелый путь, Глозель, - голос Эдмунда на миг дрогнул, явив миру щемящую грусть и невысказанную миру боль. – Мгновенный подвиг может вознести тебя очень высоко – но сделанного не изменит. Разбив жезл Колдуньи и пролив свою кровь, я отнюдь не вычеркнул из истории того, что совершил... Чтобы окружающие перестали видеть в тебе предателя и труса, прежде всего надо перестать видеть его в зеркале. Каспиан вступил на ту же дорогу, что и я когда-то. И сегодня он сделал самый трудный, первый шаг на пути к величию. Если на то воля Аслана, пусть он будет не последним. - Не будет, - пообещал генерал и усмехнулся. – Я сделаю из него командира, которого народу Тельмар не придется стыдиться. - Зная Ваши методы, я бы не хотел попасть в число Ваших учеников, - фыркнул в ответ Эдмунд. Голоса беседующих воинов затихли вдали, оставив Каспиана оцепеневшим в тени вторичного коридора. Принц был настолько поражен услышанным, что не мог сдвинуться с места. Ему и в голову не могло прийти, что нынешняя травля может послужить ему на благо. Более того, тельмарин никогда не проводил параллели между собой и Эдмундом, а ведь последний точно также подвергался позорному недоверию и враждебности! Как и Каспиан, он совершил геройский поступок – едва не отдал жизнь за Питера, но даже это не могло мгновенно перекрыть его темную славу предателя, переметнувшегося к Колдунье. Каково это – быть королем, достойность которого признают далеко не все подданные? Эдмунд был гораздо младше Каспиана, и принц переживал его боль, обиду, отчаяние и бессильную злость на самого себя. Оказывается, объединяло их гораздо больше, чем тельмарин думал. Однако младший король выбрался из топкого болота, из предателя стал героем – не потому ли, что не ставил целью обелить себя и доказать всем и вся, что достоин своего места не меньше Питера Великолепного? Эдмунд Справедливый добросовестно выполнял свой долг, преданно служил стране и лишь благодаря этому вошел в историю не как изменник и завистник, но как герой, победивший в себе темное начало и честно заработавший свой эпитет. Разве существует более показательный пример, на который мог бы равняться Каспиан? Все правители мечтали походить на государя Нарнии, блистательного и благородного. Мог ли принц предположить, что пойдет по стопам его младшего брата, встретившись с героями древности в первый раз? Каспиан неуверенно улыбнулся. Не только Верховный король был образцом для подражания. Младший король был в данный момент гораздо ближе Каспиану, который неожиданно для себя прикоснулся к периоду, которым Эдмунд ни с кем не делился. Он чувствовал то же самое, продирался сквозь те же тернии... И в его силах добиться того же результата. Стать не принцем, вечно расплачивающимся за свой грех, а кем-то более значимым, перешагнувшим через черную пропасть и смотрящим лишь вперед. В силах Каспиана жить так, как он сам считает нужным, а не как его обязывают окружающие, следовать собственному чувству долга, а не навязанному другими. Урок и впрямь был очень болезненным. Эдмунд не зря слыл не только справедливым, но и жестоким, однако жестокость его была направлена исключительно на благо. Он не боялся причинить кому-то боль, если был убежден, что это пойдет ему на пользу. Питер Великолепный, без сомнения, был куда добросердечней, но в том и состояла сила младшего короля. Сила, повергавшая Нарнию в благоговейную дрожь при звуке его имени. Сила, которая несмотря ни на что собиралась возвести Каспиана на принадлежащий ему по праву рождения трон – и подготовить к этой священной миссии, несмотря на слезы и тяжелый труд, которого предстояло немало. Принцу придется заново завоевать доверие и расположение армии, показать, что он может встать в ее главе, не словами, а делом. И Каспиан желал того всем сердцем. *** - Взятие холма Аслана и брода Беруны – это большой прорыв. Теперь мы закрепились на востоке, и у нас есть возможность переправиться на северные берега Великой реки, - Глозель старался не отставать от младшего короля, который, едва встав с постели, с головой нырнул в командование. Сейчас воины возвращались со срочного совета, созванного в Аркасе, и Эдмунд был очень, очень сосредоточен. Это было видно по его хмурому, задумчивому лицу, по некоторой прыгучести походки. Волшебный бальзам Люси Отважной исцелил не только рану от предательского кинжала и изгнал яд из крови, он залечил и травмированную при обороне крепости ногу. Угнаться теперь за полным энергии юношей было непросто, но было одно «но», против которого сок огнецвета был бессилен. - Да, это ключевая точка. Теперь, когда брод Беруны за нами, и до па... а-апчхи! - Будьте здоровы, Ваше Величество, - с чуть заметной усмешкой пожелал Глозель. Эдмунд недовольно зыркнул на него и утер нос рукавом, презрев все положения дворцового этикета. Целебное снадобье спасало от смерти, затягивало раны – в общем, боролось со всем, что представляло угрозу жизни. Однако с мелочами, к коим относилась и простуда, оно не боролось, не для того было создано. Который день младший король наслаждался последствиями купания в ледяном озере. Выносливый организм, ослабленный ядом, не выдержал нагрузки и немного сдал. Хвала Аслану, у Эдмунда не было жара. Он просто постоянно чихал, неспособный закончить предложение, шмыгал и приходил в бешенство от звука своего гнусавого, хриплого голоса. Легендарным королям не положено болеть. Ладно, беспамятство от отравленного кинжала не считается, но простуда! Это унизительно и совершенно не смешно. Поэтому, когда сотый раз за день ему желали крепкого здоровья, юноша смотрел на добрых людей, как на своих заклятых врагов. - Благодарю, - отрезал Эдмунд хрипло и продолжил: - Там и до падения Юкселена недалеко. Главное – не откатиться назад и сохранить полученное нами преимущество! Дриады приносили вести? - Они передали слова наяд. Белая Колдунья готовится выступить в поход и отбить холм Аслана, - Глозель поджал губы. Теперь, когда сама Нарния восстала против захватчицы, когда природа волшебной страны была на стороне короля, следить за передвижениями врага стало гораздо проще. Шпиона можно заметить даже в густом лесу. Хрупкую дриаду, душу деревьев, увидеть невозможно. Нельзя догадаться о ее присутствии, а чуткие уши духа уловят самый тихий шепот, звучащий на кромке леса. Дриады, наяды – контроль за действиями Джадис возрос многократно. Теперь можно было с уверенностью сказать, что каждый ее вздох известен Эдмунду. Но дриады были полезны на небольших расстояниях. Передавать новости с дальнего фронта они не могли из-за своей малочисленности, и тогда в бой вступали птицы. Глозель сперва пришел в ужас, а затем – в безмолвное восхищение, увидев короля в центре беснующихся стай. Казалось, картина, изображающая повелителя птиц, сошла со страниц старых книг и ожила. И хотя на голове Эдмунда не было серебряной короны, а плечи его не украшала темно-синяя, обитая мехом мантия, трепета и дрожи он внушал отнюдь не меньше. Казалось, вместе с его исцелением вернулась в Нарнию та самая магия, что пронизывала каждую ее пядь в Золотой век. С заметным трудом, но природа побеждала зиму, насланную Джадис. Таял снег, обнажая черную землю, из которой робко показывались первые зеленые ростки, освобождались от ледяных оков реки, звенела капель и расправлялись ветви вековых деревьев. Нарния медленно оживала, пробуждалась ото сна, как вернулся из кошмара Эдмунд Справедливый. Глозель не мог не заметить, как изменился младший король после пережитого. Нет, он остался самим собой – тем же саркастичным, придирчивым, слегка хамоватым юношей, и это генерала бесконечно радовало. Пусть Эдмунд лучше язвит и ругается, чем лежит равнодушным и холодным. Удивительно, но несмотря на коварство Джадис меньше верить он не стал. Тельмарин ожидал, что надежду Эдмунда сменит отчаяние и ярость – еще бы, его лучшие, искренние ожидания были жестоко обмануты, но в который раз мужчина ошибся. Король не стал верить меньше; теперь он просто верил иначе. Если прежде во взгляде его, читаемом лишь избранными, могло проскользнуть отчаяние, то теперь в нем горело спокойствие, от которого теплело на душе. Исчез надрыв, с которым юноша надеялся на приход Аслана и искал причины его неявки в самом себе, будто Эдмунд больше не ждал Великого Льва. Перестал ли он надеяться? Вовсе нет. Отпала сама нужда в возвращении Аслана, словно он уже стоял за спиной Справедливого короля. Могучая тень иногда и впрямь мелькала на краю зрения. Глозель приглядывался к Эдмунду, пытаясь уловить эти тонкие, неосязаемые изменения, но не мог описать своих чувств. Больше Сопротивление не действовало с оглядкой на сторонние могущественные силы, и, словно по мановению чьей-то руки, они начали помогать войску, сражающемуся с Колдуньей. Как только Эдмунд перестал умолять небеса помочь ему, на него снизошла та самая помощь. Как иначе объяснить пробудившуюся от тысячелетнего сна Нарнию, мечущиеся в небе стаи птиц и весну, с каждым днем захватывающую все больше территорий? На армию исцеление короля оказало самое благодатное действие. Удивительно, но ярость и жажда мести, которые управляли воинством во время его болезни, превращали организованное Сопротивление в беснующуюся толпу, почти не поддающуюся контролю. Теперь же воины шли за Эдмундом без оглядки, без вопроса, доверяя свои жизни и сердца. И нарнийцы, и тельмарины видели в нем своего лидера. Незаметно для окружающих, но закономерно для внимательного Глозеля юноша объединил враждебные народы перед лицом беды. Это далось ему ценой невероятного нервного напряжения, боли, крови, отчаяния, злости, но далось. Теперь армия представляла из себя не набор представителей разных рас. Это был целостный, дышащий в одном ритме организм. Возможно, потому ряды Джадис дрогнули и холм Аслана наконец освободили от оккупации? - А от Рипичипа нет вестей? – спросил король, поджав губы. Генералу оставалось только тяжело вздохнуть. - Он присылал иволгу с донесением. Джадис не выпускает свой жезл из рук ни на минуту и разбить его совершенно невозможно. - Знает, чего бояться, - буркнул Эдмунд раздраженно. Стоило юноше прийти в себя после ранения, как принимаемые для свержения Колдуньи меры возросли, стали более разнообразными и изобретательными. Хладнокровно и методично он старался изничтожить все детали, которые могут помешать победе над соперницей, и первым в этом длинном списке стоял колдовской жезл. Неизвестно, как окончилась бы битва при Беруне, не разбей Эдмунд тогда проклятый кристалл. Если удастся повторить сей успех, то в прямом противоборстве у него появится шанс – не зря Справедливого короля называли одним из лучших фехтовальщиков Нарнии. Конечно, Джадис не из самых слабых врагов, но и юноша значительно вырос. Только вот Колдунья прекрасно усвоила урок, приведший ее к гибели, и второй раз спотыкаться на том же месте не собиралась. Эдмунд разрабатывал сразу несколько вариантов с помощью Рипичипа и его сородичей, однако подобраться вплотную к Джадис не удавалось. Отыскать надежных бойцов из ее окружения и поручить это дело им также не представлялось возможным. Нарнийцев во вражеской армии практически не осталось, они или погибли в битвах, или перебежали на сторону Сопротивления. К созданиям тьмы обращаться бесполезно. Король изощрялся, как только мог, но со временем правда проступала все четче: заранее избавиться от жезла Колдуньи не выйдет. Придется разбираться с нею прямо на поле боя, рискуя быть обращенным в камень. Пока Джадис владела таким оружием, любая битва, в которой она принимала участие, оборачивалась для Сопротивления поражением. Эта горькая судьба, видимо, угрожала и бою за брод Беруны, что юношу совершенно не устраивало со стороны тактики. Однако Эдмунд не был бы Эдмундом, если бы не умел извлекать выгоду даже из такого положения. - Значит, Колдунья покинет замок Мираза... – задумчиво протянул Эдмунд и прокашлялся, но голос его прозвучал чуть хрипло не только поэтому. – А Питер? Глозель покачал головой. Младший король прищурился и отвернулся, но генерал ощутил его глухую тоску и злость. Питер Великолепный уже который день не покидал прежней столицы Тельмар. Еще совсем недавно он вел войска Джадис в бой, возглавлял атаки... Теперь же Верховный король не выходил из крепости. Можно было бы предположить, что с ним что-то случилось, но птицы докладывали – государь здоров и продолжает руководить армией мерзких тварей, но во главу их уже не встает по неведомым причинам. Когда разговор заходил о Питере, Эдмунд резко уходил в себя, а при попытках продолжать на эту тему беседу безжалостно огрызался. Глозель понимал, почему. Юноше было известно о том, что старший брат был поставлен в известность о тяжелом положении младшего. Его равнодушие сильно ранило серебряного короля, который, как и прежде, не выставлял свою боль напоказ. Тельмарин искренне сочувствовал ему – он и сам надеялся, что поступок Колдуньи откроет Питеру глаза, покажет истину. Чуда не произошло. Все, что было им известно, - это то, что Верховный король прервал свой поход и вернулся в замок Мираза, очевидно, для серьезной беседы со своей союзницей. Что случилось дальше, никто доподлинно не знал, но результат был налицо: никаких изменений. Питер Великолепный никак не отреагировал на близость Эдмунда к смерти, продолжив свое дело и несколько не смутившись слабостью противника. Это холодное безразличие не удивляло Глозеля. Отныне он не просто сражался с Верховным королем, он понимал его... И испытывал больше сочувствия к парню, чем ненависти. Тельмарин на своей шкуре испытал действие, оказываемое Белой Колдуньей. Темные щупальца соблазнов и искушений проникают под кожу, в самое сердце невероятно быстро. Сразу становится видно, насколько хрупка и слаба человеческая душа. Глозель пробыл под влиянием Джадис сравнительно недолго. Она нервничала, она торопилась, принуждая генерала к убийству своего короля. Наверняка предчувствовала, что помощь уже близко, и желала расправиться с Эдмундом хотя бы так, через чужие руки! Ее уговоры больше походили на давление, Колдунья действовала слишком грубо, быстро, и ее манипуляции сделались слишком заметными. И то ценой огромных усилий Глозель сорвался с крючка. Он был реалистом и признавался себе в том, что будь у Джадис больше времени, Эдмунда ничто бы не спасло. Мужчина и так балансировал на грани, сжимая в руке холодный нож. Кто знает, сон ли то был или явь? Как отразилось бы его предательство, убийство в кошмаре на реальности? Вполне вероятно, что на тот момент Эдмунд был настолько слаб и уязвим, что и такой удар стал бы для него роковым. Глозелю не хотелось об этом думать, но деваться от правды ведь некуда: Джадис действовала на самые слабые точки человеческой души. Соблазнительному шепоту было очень трудно сопротивляться, и чем больше времени проходило, тем меньше шанс сохранить свою сущность первозданной. Глозелю повезло – ему хватило подсказки Эдмунда и сил, чтобы сорваться. У Питера срок пленения уже составлял недели, а за это время даже самая светлая и чистая душа почернеет под гнетом собственных недостатков, которые Колдунья усиливает в разы. Гордость становится гордыней, необходимая жестокость – кровожадностью, благородная цель – одержимостью, и докричаться до жертвы уже невозможно. Ее даже необязательно держать на привязи – пленник никуда не уйдет, окончательно запутавшись в сетях и уже не испытывая желания сбежать. От мощи Джадис по коже мужчины бежали мурашки, а ведь он на своем веку очень много повидал. Глозель долго размышлял, почему Питер равнодушно отнесся к умирающему брату, и, кажется, нашел довольно логичный ответ. Колдунья давит на болевые точки, оживляет темные мысли, которые человек от себя долго гнал. Она уже сыграла на отчаянии Питера, на его слишком глубоком чувстве ответственности. «Тебе не победить без меня», - эти слова запустили роковой маятник. Ответственность была вечной спутницей Верховного короля с самого раннего детства. Будучи совсем маленьким, он уже взвалил на себя брата и сестер, уже был для них примером и помощью для родителей. Достигнув подросткового возраста, Питер взял на себя ответ за судьбу целого государства и его населения. Постоянно парень за кого-то отвечал. Разве не могла Джадис зайти с этой стороны? Убедить его в том, что брат-предатель, объединившийся с тельмаринами, не заслуживает принесенных жертв? Осада могла быть долгой, но результат неизбежен, и Питер Великолепный сорвался, «сбросил» с себя старые цепи, но накинул на шею новые, куда более крепкие оковы. Теперь он был свободен и независим... И навеки покорен. В армии ходили самые разные слухи, но большая часть из них гласила, что все: Тьма победила силу Верховного короля, раз он продолжает служить коварной убийце своего брата. То был результат тщательной дозировки информации, соблюдаемой Эдмундом. Он никому не позволял отзываться о Питере плохо. Лишь избранные знали, как именно Джадис совратила разум государя, остальные же пребывали в уверенности, что всему виной – черное колдовство. И, увы, темная магия оказалась крепче серебряного меча Верховного Судьи Нарнии. Эдмунда одолевали похожие мысли, что и генерала. Любое упоминание о Питере тревожило в душе свежую рану, которую не по силам исцелить бальзаму Люси. Ведь брат дернулся, отреагировал на страшную весть – только вот поехал не к младшему королю, а к Джадис. Видимо, тогда Питер уже стоял на лезвии ножа, и равновесие было столь неустойчивым, что потянуло его не на ту сторону. Совершись покушение хоть на день раньше, на два – может, исход был бы другим. Эдмунд кусал губы, думая о том, что не успел, что после разговора с Колдуньей старший брат уже таковым не являлся. Что между ними произошло, что сделала Джадис с Питером, потребовавшим с нее ответа, неизвестно, но именно с того момента Великолепный король Нарнии уже не был братом Справедливого. Государь никогда не отсиживался в замке, пока его солдаты проливали кровь! Он никогда не держался в тылу. Даже ранения не останавливали Питера, и Эдмунду приходилось сдерживать его силой, уговаривать остаться в лагере и не рисковать собой. Юноша чувствовал себя виноватым за то, что не протянул брату руку в самый ответственный момент. Конечно, он был тяжело ранен, сам находился на границе между жизнью и смертью, но легче от этого не становилось. Если бы Эдмунд знал, что падение Питера произойдет именно тогда, он бы встал на ноги!.. Конечно, не встал бы. Младший король вспоминал, как боролся со смертью в собственных фантазиях, как брел в пурге, а Питер звал его... Теперь это не казалось галлюцинацией, порождением больного воображения или происками Колдуньи. Брат звал его из тьмы, умолял бороться. Бороться за него, потому что сам Верховный король уже был не в состоянии это делать. Отзвуки его голоса приводили Эдмунда в холодное, отчаянное бешенство. Он кусал губы почти до крови, старался не срываться на подчиненных, но выходило это откровенно плохо. Ненависть, испытываемая юношей к Джадис, превысила все разумные пределы. Эдмунд не предполагал, что может испытывать такую злость даже к ней. Казалось, большей ярости она у него не могла вызвать. Король не думал о себе, не вспоминал о том, что едва не погиб от ее рук. Это было логичным завершением их отношений, и без того накаленных до предела. Подослав убийцу, Колдунья признала, что другими способами сломить противника не способна, и это грело Эдмунду душу. Джадис боится. Боится его, Справедливого короля Нарнии, боится его действий и ответа! А он будет... Юноша чуть усмехнулся. Ответ будет такой силы, что противник содрогнется, падет ниц и поймет, с кем имеет дело. Эдмунд никогда не прощал обид, и душа его требовала расплаты. Хотелось прямо сейчас рвануть в бой, своими руками очистить Нарнию от мерзких тварей, уничтожить Джадис со всей жестокостью и увидеть чистый, светлый, немного удивленный взгляд Питера! Но нельзя. Колдунья превосходно манипулирует эмоциями своих врагов. Эдмунд убедился в этом на собственном опыте – и повторять его не собирался. Его вспыльчивая, страстная натура сошлась в поединке с холодным, расчетливым разумом, и второй, хотя и с трудом, побеждал. На чувствах далеко не уедешь. Однажды он уже поддался им, пошел, будто привязанный, за волшебной мечтою – и что из этого вышло? Король едва все не испортил своей смертью! Нет, так дела не делаются... Если юноша хочет победить, одолеть Джадис, то и думать он должен, как она, - рационально, на несколько шагов вперед, как бы ни было противно, а это давалось большими усилиями. Несмотря на свои многочисленные достоинства, Эдмунд был человеком увлекающимся. Четкое осознание понятий «должно» и «не должно» не мешало ему предаваться конкретной цели всей душой. Желание избавить Нарнию от Джадис было его идеей, его двигателем, поддерживающим внутри ровное, уверенное пламя. Надежда вызволить Питера превращала этот огонь в бушующий пожар, который Эдмунд всеми силами сдерживал. Он понимал, что если допустит ошибку, то исправить ее будет уже невозможно. Необходима была тщательная подготовка, в которой ему помогали Глозель и, как ни странно, Каспиан. Принц выдержал испытание, уготованное ему королем, и делал все, что от него зависело, чтобы приблизить победу в этой войне. Травля, стоило парню сделаться к ней невосприимчивым, сразу прекратилась. Огонь вины и лед отстраненности, через которые прошел Каспиан, постепенно закаляли его характер и высекали из грубого камня статую, которую не стыдно было поставить во главе Нарнии. Глозель, хотя и не перестал ворчать на эту «бездарность», явно был доволен результатами работы Каспиана над собой, да и король был искренне рад за друга, который с шаткого мостика наконец ступил на твердую землю. Как бы хотел Эдмунд, чтобы принц никогда не шел по его стопам, не повторял его судьбу... Последнего юноша особенно боялся, ибо от Джадис можно было ждать чего угодно, а поддержки свыше не было. Аслан довольно ясно показал, что помощь его эфемерна. Без желания самого воина, без приложенных усилий спасение не наступит. Будущее Нарнии зависело лишь от них самих. Его размышления прервал совсем не сочетающийся с думами чих. Эдмунд с раздражением шмыгнул носом. Собственное состояние его злило и смешило одновременно. Разве легендарные короли утирают сопли, командуя войсками? Разве сипят без голоса, посылая тысячи солдат в жестокий бой? Как сказал однажды Глозель, именно в такие моменты и начинаешь воспринимать героя легенд как живого человека. Король бы предпочел стать для своего окружения кем-то материальным другим, менее раздражающим методом. На его звонкий чих обернулся Каспиан и сразу за это поплатился. Диомедус, с которым принц упражнялся в фехтовании, не стал изображать героя, очень нежно положил свою лапу на голову тельмарину, обхватив ее целиком, и буквально придавил того к земле. Зрелище было, мягко говоря, пугающее, и растерянный взгляд Каспиана продемонстрировал все испытываемые им чувства. - Как успехи? – хмыкнул Эдмунд, подходя ближе. Все, кто находился на ристалище крепости Аркас, прервали свои поединки, склонили почтительно головы, но король махнул рукой, и мечи вновь зазвенели. Минотавр прогудел: - Хорош боец. Горяч только. - Ну это дело поправимое, - заметил юноша, усмехаясь и подавая Каспиану руку. Принц, чуть порозовев от досады, легко поднялся и спросил: - Как ты, Эдмунд? – недовольное шмыганье послужило самым исчерпывающим ответом. Тельмарин улыбнулся. – Тебе бы отлежаться немного... - Не мечтай, что мое недомогание поможет тебе в схватке, - отрезал король и обнажил клинок. Каспиан нахмурился: драться с едва восстановившимся противником? Как-то это неправильно и некрасиво... Просвистевшее над головой лезвие отсекло все его сомнения вместе с торчащей прядью волос. Эдмунд фыркнул и хрипло поддел партнера: - Даже это тебя не спасет. - Это мы еще посмотрим, - отозвался Каспиан, во взгляде которого загорелся азартный огонек. Этого младший король и добивался: ему нужен был достойный противник, чтобы размяться и разгореться. В конце концов, предстоят серьезные сражения и яростные битвы, а он столько времени сидит без практики! То нога, то кинжал отравленный – сама судьба мешала выйти на поле боя! Ну ничего, сейчас он оторвется, и сопли, на кулак наматываемые, ему не помешают. Каспиан был крупнее Эдмунда и бессовестно этим пользовался. Широкоплечий, высокий, он то и дело наносил удары сверху, и это только раззадоривало короля. Меч запел в его руке старую, знакомую песнь, мышцы разгорелись, стали мягче, гибче. Если Питер продавливал соперника своей мощью, то Эдмунд был более подвижным. Каждое движение Верховного короля несло невиданную мощь, удары были не столь часты, но всегда смертельны. Юноша же плел вокруг противника настоящую сеть, запутывая, сбивая с привычного темпа. Для него очень важно было влиться в битву, позволить телу самому наносить точные, стремительные атаки, сливающиеся в сложную паутину, продуманные на несколько шагов вперед и подводящие противника к черте, откуда нет возврата. Каспиан дрогнул, когда его удар был блокирован прочным наручем. Теперь Эдмунд мог полностью доверять своей броне – после захвата холма Аслана он наконец вернул свои старые доспехи. Отныне король выступал в своем привычном облачении – в потемневшем серебре, с кожаным воротником на шнуровке, и со знаменем Великого Льва поверх кольчуги. Юноша отлично помнил слабые и сильные стороны своих доспехов и пользовался ими с умом. Принц не ожидал такого блока и оттого замешкался. Быстрая подсечка сбила его с ног, и тельмарин с грохотом повалился в серую пыль ристалища. Но схватка на этом не закончилась. Каспиан не собирался сдаваться, быстро вскочив на ноги, да и Эдмунд был слишком разгорячен, чтобы так просто разойтись. Победителем он себя не считал, пока противник не был полностью повержен. Королю нравилось сражаться с соперником, в чем-то его превосходящим, находить его слабости и использовать против него. Даже не спросив разрешения, юноша выхватил у растерявшегося от такой наглости тархистанца саблю и взял ее в правую руку, в левой оставив меч. Каспиан несколько испуганно посмотрел на Эдмунда, поигрывающего сразу двумя клинками и с предвкушением улыбающегося. Его неуверенность было видно невооруженным глазом. Король фыркнул и, не дожидаясь, когда принц наконец соберется с духом, атаковал. Фехтовать двумя руками сразу совсем не так сложно, как кажется на первый взгляд. Если владеешь левой рукой и умеешь обращаться с мечом, то удвоить их количество – не вопрос для опытного бойца. Эдмунд в свое время много сил убил на то, чтобы овладеть таким приемом, и теперь пожинал плоды с искренней, настоящей радостью. В карих глазах его горел азарт, от которого вспыхнул и Каспиан. Между соперниками не было злости, ярости – лишь веселое, юношеское соперничество, от которого дружба только крепнет. Принц быстро сообразил, что такой скорости ему долго не выдержать, и выхватил из рук ошеломленного нарнийца щит. Это было правильным решением – против щита даже с двумя клинками многого не сделаешь. Вообще парные мечи в битве – не самый лучший выбор. Как и любой опытный рыцарь, Эдмунд предпочитал им устоявшийся союз клинка и щита, но последнего он частенько лишался в разгар схватки. Почему-то везло ему гораздо меньше, чем Питеру. Удача вообще не была подругой Справедливого короля, который вляпывался в неприятности гораздо чаще своей родни! Водрузить щит обратно на руку занимало времени больше, чем подхватить с земли чье-нибудь оружие и броситься в дальнейшую атаку, обрушивая на врага град из не очень сильных, но частых ударов. Эдмунд был превосходным фехтовальщиком, но сразу отступил, когда Каспиан вооружился щитом. Темп битвы сразу переменился. Теперь противники действовали осторожно, нащупывая слабости друг друга. Принц производил довольно благостное впечатление в бою. Уроки и усердие сделали из него отличного воина. Он знал, как обращаться со щитом и использовать его сильные стороны. Взяв в расчет свои превалирующие габариты, Каспиан старался задавить Эдмунда, запрессовать, но юноша умело избегал его мощных атак. Когда представился удобный момент, король пошел в наступление. Мечом он нанес быстрый выпад сверху, и принц ожидаемо задрал щит, прикрывая голову. Невольно Каспиан закрыл себе часть обзора, и Эдмунд мгновенно тем воспользовался. Мощный удар по ноге, который также был заблокирован, но служил скорее обманкой, финтом: атака с открытой стороны вторым клинком оглушила принца, и он повалился на землю, глухо и сердито ругаясь. Вокруг раздались аплодисменты – воины оценили по достоинству схватку двух командиров. Эдмунд утер со лба пот и протянул поверженному противнику руку, помогая подняться с земли. Каспиан вернул владельцу его щит и похлопал короля по плечу. - А ты хорош, - выдохнул он. Эдмунд счастливо, искренне улыбнулся. Что может быть лучше, чем старая-добрая потасовка с другом? - Ты тоже, - усмехнулся Эдмунд, с задором глядя на высокого принца. Тот прочел его мысли и задорно добавил: - Надо будет повторить как-нибудь, и не надейся, что снова меня поймаешь! - Ох, не зарекайся... – фыркнул юноша, косясь на щит, обернувшийся против своего владельца. Неожиданная мысль несколько пригасила испытываемую радость. Ведь Джадис поступает точно также: оборачивает против врага его же оружие... Сам того не замечая, Эдмунд действовал схожим образом. Это больше удручало и расстраивало, чем вдохновляло. Сам факт того, что они чем-то подобны друг другу, был королю противен. Однако... - Эдмунд? – неуверенно протянул Каспиан, заметив, как сузились у юноши глаза. В одно мгновение из веселого, нагловатого мальчишки он превратился в командира, которому явно пришла какая-то идея. И, судя по пронзительному, недоброму взгляду, не самая благородная. Это заметил и Глозель, встревоженно нахмурившийся. Таким генерал проходил вплоть до самого вечера, не смея тревожить короля, который довольно ясно выразился: его беспокоить в самом крайнем случае. Тельмарин даже обратился к Каспиану, к которому относился с некоторым недоверием, потребовал пересказать его разговор с Эдмундом практически дословно. Увы, ничего, что могло бы спровоцировать такое состояние юноши, мужчина в их дружеской болтовне не отыскал. Но интуиция подсказывала: плохо дело. Когда младший король Нарнии ходил мрачнее тучи, добра ждать не приходилось. В такие моменты все, даже его друзья, старались уйти в тень, чтобы не попасть под раздачу. Оправдывая свое звание Справедливого, но заносчивого, Эдмунд мог потребовать расплаты за все совершенные в прошлом, но почему-то забытые косяки и ошибки. Вспоминать свои грехи не хотелось никому, в том числе и Глозелю, однако пост его вынуждал идти первым. Эдмунд обнаружился на некоем подобии балкона, откуда открывался отличный вид на Тенистый лес. Верхушки деревьев приоделись в редкую, еще слабенькую листву, шуршащую под порывами прохладного, но уже не ледяного ветра. Конечно, Аркас не мог сравниться с цитаделью Мираза по роскоши, про древний Кэр-Параваль и говорить не приходилось, но короля это явно не волновало. На его плече устроился, чистя клювом перья, сокол, а рядом с расслабленно возложенной на ограду рукой сидел нахохлившийся филин. Юноша внимательно изучал какой-то свиток и даже не сразу заметил приход генерала. Глозель негромко кашлянул, чтобы напомнить о себе. Эдмунд вздрогнул, рука его дернулась к рукояти меча. Сокол забил крыльями, пытаясь удержаться на подвижном насесте. - А, это Вы... – поняв, что опасности нет, король отвернулся. Генерал, чуть помедлив, подошел к нему. Однажды точно также он составил компанию Миразу, глядя на тренировку солдат на главной площади замка Тельмар. Сколько времени утекло с тех пор? Так мало, а кажется, что целая вечность, ведь жизнь его круто изменилась... Мужчина, задумавшись об этом, не сразу понял, что Эдмунд протягивает ему свиток. – Прочтите и скажите, что Вы об этом думаете. «Наверное, это какое-то распоряжение о переводе войск...» - подумал Глозель, разворачивая тугой, пахнущий чернилами пергамент. Однако он ошибся в своем предположении: внутри обнаружилось целое послание. Нарнийские руны ровными, стройными рядами складывались в текст, по мере прочтения которого у воина округлялись глаза: «Я, Эдмунд Справедливый, по праву завоевания второй король Нарнии, герцог рощи Фонарного столба, граф Западного леса, рыцарь Благородного Ордена Каменного стола, Питера Великолепного, Верховного короля Нарнии, владыку Кэр-Параваля, императора Одиноких островов, брата мне по крови и ордену, приветствую и выражаю ему свое глубочайшее почтение и уважение. С прискорбием вынужден сообщить, что доверенные мне обязанности, а именно контроль за соблюдением законов Нарнии, утвержденных моралью и самим Асланом, ставят меня в неудобное положение, о чем и спешу уведомить. Посему объявляю во всеуслышание: я, король Эдмунд, оспариваю Верховный трон у короля Питера по причине несоблюдения им данных при коронации клятв, предписывающих государю вступать в атаку первым, а в отступление – последним, за исключением уважительных причин, которых на данный момент не наблюдается. За сим для урегулирования данного вопроса приглашаю Питера Великолепного на встречу у Бобровой Запруды, на следующий рассвет после получения данного послания, и искренне надеюсь, что госпожа Джадис великодушно позволит своему верному слуге эту маленькую вольность. Да будет Аслан свидетелем моих слов». - Ну как? – осведомился Эдмунд, отворачиваясь. Филин негромко ухнул, то ли одобряя, то ли наоборот бунтуя, но Глозель его не понял. Он все еще пытался переварить прочитанное. Воин даже заново пробежал глазами текст, начертанный рукой младшего короля, но зрение его не обмануло. В руках он действительно держал документ, оспаривающий право Питера занимать место государя и вызывающий, по сути, на дуэль! Эдмунд пристально наблюдал за реакцией генерала. Взгляд его был совершенно непроницаем. – Цепляет за живое? - Весьма, - с трудом сформулировал ответ Глозель. Он все еще пытался составить причинно-следственную связь между таким посланием и неведомыми ему умозаключениями Эдмунда. Он что, и впрямь собирается занять место Верховного короля? Свергнуть брата? Это же немыслимо! Любой, кто хоть немного знал юношу, был свидетелем его глубокой привязанности к Питеру, преданности даже сейчас, в условиях войны. Никому Эдмунд не позволял высказаться грубо о государе, тщательно следил за этим, даже себе не позволял хамского отношения к врагу. И тем удивительней было это послание, противоречащее позиции младшего короля в корне! Значит, что-то здесь не так. Это письмо явно служило другой цели. Глозель был убежден в том, что Эдмунд никогда не покусится на титул Питера, и потому со скрипом пытался понять, что к чему. Послание составлено просто мастерски – написанное сугубо официальным языком, оно так и провоцирует на гнев, коего у Верховного короля нынче в достатке. Оно будто специально толкает его на необдуманные поступки, давит на гордость... Как это делает Джадис. Генерал покосился на спокойного Эдмунда, сверлящего взглядом горизонт и рассеянно поглаживающего филина по перьям. Затем посмотрел на свиток. Потом опять поднял взгляд на короля. Картинка начала постепенно складываться. Ранимость Эдмунда и его защитная агрессия, стоило разговору коснуться Питера. Его заносчивость и ярое желание поквитаться. Его острый ум и не менее острый язык. Твердая убежденность в том, что благую цель оправдывают средства. Готовность причинить боль и страдания, если они направлены на благо. Надежда вернуть брата во что бы то ни стало. Отсутствие в замке Колдуньи. Глозель чуть усмехнулся. Кажется, он понял, какой план зародился у юноши. - Для того чтобы выманить Питера из цитадели, это послание просто идеально, - произнес генерал. Карие глаза прищурились, в их глубине промелькнуло одобрение и что-то еще, чего тельмарин не сумел уловить. – Ведь этого Вы добиваетесь, Ваше Величество? - Я отвечу на вызов Джадис, вызволив Питера. Но соваться в крепость, вооруженную до зубов, самоубийство, - отрезал Эдмунд и глубоко вздохнул. Ногти его царапнули по каменной ограде балкона. – Значит, брат выйдет оттуда сам. Ведь кто, как не я, может довести его до белого каления? - Но Колдунья может помешать этому. Она наверняка причастна к его странному затворничеству! – возразил Глозель. Он не видел объяснения, почему Верховный король, прежде державшийся впереди армии, теперь не покидает крепость. - Колдунья собирается отбить у нас холм, для чего ей нужен брод Беруны. У нее своих дел по горло, - Эдмунд негромко рыкнул. Сокол у него на плече занервничал, завозился. Филин же был совершенно спокоен. Две эти птицы, столь разные, но служащие одному хозяину, словно олицетворяли две стороны его натуры: хладнокровного, сурового судью и страстного, упрямого мальчишку, желающего вызволить брата, что бы тот ни совершил. – Пока Джадис будет отсутствовать, Питер покинет замок... И угодит прямо в ловушку. - Значит, Вы не станете ждать его у Бобровой Запруды? - Зачем? Засада на его пути туда придется как нельзя кстати. Доставим его в Аркас, а там посмотрим: может, вразумлю. Если же нет – тут будет сидеть, под охраной, пока война не кончится, чтобы между мной и Джадис не встал, - жестко произнес Эдмунд. Он помолчал и с заметной досадой добавил: - Да и не ко мне в руки он угодит. За ним отправится Каспиан. - Каспиан? – искренне удивился тельмарин. Эдмунд недовольно поджал губы. Взгляд его ожесточился, а осанка стала напряженно-прямой, будто ее владелец был натянут подобно струне. Король тихо выдохнул и ответил: - За брод Беруны будет кровавый, ожесточенный бой. Я обязан вести войско в битву... И сразиться с Джадис, если потребуется. - Но Вы еще не готовы дать ей отпор в прямом противостоянии! – возразил горячо Глозель. Юноша что-то прошипел сквозь зубы. Генерал видел, что он все прекрасно понимал, но признавать своей неправоты не очень хочет, потому что не видит другого выхода. Столкновение с Колдуньей неминуемо, а добраться до ее жезла загодя практически нереально. Рано или поздно с ней придется схватиться лицом к лицу, но этот бой явно будет одноразовым. Второго шанса не будет. Мужчина продолжил более спокойно: - Колдунья наверняка придет по Вашу душу, и Вы просто погибнете! - Но брод Беруны нам нельзя терять, - процедил Эдмунд, скрещивая на груди руки. – Иначе Джадис получит доступ на южный берег и с легкостью переведет свои полчища к холму Аслана. Иного пути к нам нет из-за весны и таяния льдов. - Значит, мы не позволим ей вернуть контроль над переправой, - жестко произнес Глозель. – И я обеспечу успех в этой операции. Вы же лучше отправляйтесь за Питером, а Каспиан послужит мне подспорьем. Он вполне готов. - Я не ослышался? Вы мне что, указывать будете, что делать? – прищурился Эдмунд, но как-то без запала, без особой злости на такую наглость. Генералу показалось, что интуитивно он ждал этих слов, надеялся на них. Младший король Нарнии был, помимо главнокомандующего, еще и братом. Братом, который до сих пор, несмотря на все признаки поражения, стремился спасти государя Нарнии, но который был готов доверить это дело чужим рукам, чтобы не проиграть войну в целом. Все-таки Эдмунд Справедливый между чувствами и долгом выбирал последнее, как бы больно ему ни было. - Без Вас дальнейшая борьба с Колдуньей потеряет смысл. Да и вопрос с Питером не может оставаться без ответа вечно. Лучше будет, если его получите именно Вы, - не дрогнул под жестким, давящим взглядом тельмарин. Юноша долго молчал, обдумывая его слова, но мужчина знал, что за размышлениями последует согласие. Кроме упрямства король умел и работать головой. - Хорошо. Я полагаюсь на тебя, но заклинаю – не сходитесь в бою с Джадис, избегайте встречи с ней. Смерти среди командования больно отразятся на нас, - наконец ответил Эдмунд и чуть усмехнулся. - Кто бы мог подумать, Глозель, что мы встанем рука об руку? Помнишь, тогда в рейде на замок Мираза? - Я и предположить не мог, что насквозь продрогший подросток в моем шатре станет моим командиром, - хмыкнул в ответ Глозель. – Впечатление Вы тогда произвели... Специфическое. - Спихнуть бы Вас в реку на морозе и проверить, какой эффект Вы будете оказывать, - буркнул Эдмунд, вручая свиток соколу. Тот со звонким клекотом взметнулся с плеча его в небо, сопровождаемый величественным, неторопливым филином. Две птицы отправились в замок Мираза, неся с собой послание Верховному королю, и вскоре превратились в две черные точки на фоне безоблачного голубого неба. Все же братья были изумительно схожи: сколько бы младший не ворчал на старшего, он подобно государю взваливал на себя всю тяжесть выбора. И Глозель считал честью разделить с ним эту ношу.