Напарники

Старшая школа Хантер-колледжа угрюмо нависала над Мэдисон-авеню массивным фасадом бывшего арсенала «Эскадрона А». Мрачные кирпичные стены больше всего походили не то на средневековый замок, не то на тюрьму, а если подключить воображение — на превращённый в тюрьму замок с тёмными подземными коридорами, грязными камерами за тяжёлыми железными решётками и страдающими узниками. Не хватало только рва с водой и подвесного моста на ржавых железных цепях. Узкие бойницы в высоких полукруглых башнях темнели мрачно и угрожающе. Школяры неспроста прозвали здание «Кирпичной тюрьмой», намекая при этом не только на внешний вид своей альма-матер — ещё одной причиной такого названия была плохая вентиляция внутри школы, и за те два часа, которые Джеймс провёл в одной из аудиторий, он не раз успел удивиться, почему школьные власти не решат эту проблему. Наверняка же можно было установить кондиционеры или что-то в таком роде? Аудитория находилась на втором этаже, и, несмотря на приоткрытые окна, в воздухе чувствовалась затхлость. Джеймс боялся представить, чем тут дышат зимой, когда нет возможности проветривать помещение. Почему никто до сих пор не натравил на директора родителей несчастных учеников? Баз к этому времени уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу на воротнике, что сделало его похожим на уставшего добросовестного копа из старых фильмов, этакого честного, знающего своё дело сыщика. Такой вид должен был располагать к нему подростков, с подозрением относящихся к полицейским, пусть даже они были не шпаной, а учениками одной из самых известных школ Нью-Йорка. Лора Уэйн, миниатюрная брюнетка в сером брючном костюмчике, смотрела на База жалобно и доверчиво и то и дело промокала покрасневший носик платком. Вероятно, стеснялась сморкаться в присутствии полицейских. У семнадцатилетних девчонок такое бывает. — Значит, вы задержались в лаборатории. Кто-то ещё с вами был? — Нет. Около восьми часов зашёл профессор Финштейн, сказал, чтобы мы не засиживались допоздна. И всё. — Шон говорил, куда собирался идти после школы? — Он собирался зайти в парк, покормить уток. А потом сразу домой. У него была с собой булочка, которую он не съел днём, потому что я угостила его бананом, — она слегка замялась. — То есть я знаю, что уток нельзя кормить хлебом, но Шон говорил, что им не повредит… — Все кормят уток, верно? — улыбнулся Баз. — Вы вышли из школы вместе? — Да, я пошла к метро, а Шон — к парку. — У вас не было ощущения, что кто-то шёл следом? Или следил за вами? Лора добросовестно нахмурилась, вспоминая. — Нет. Всё было как всегда. — Шон часто задерживался после уроков? — Да, он любил работать в лаборатории, когда там никого уже не оставалось. Профессор Финштейн считал, что Шон очень способный. Иногда у нас были собрания киноклуба, тоже допоздна. — То есть обычно он задерживался раза два в неделю? Или чаще? — Два или три. — Мисс Уэйн, в школе кто-нибудь желал Шону зла? — Нет, — уверенно сказала она. — Шон ни с кем не ссорился. — Может быть, был какой-то незначительный конфликт? Пустяковая ссора? — Я ничего такого не знаю. В дверь постучали. — Прошу прощения, офицер, — вежливо сказал высокий светловолосый старшеклассник, — могу я поговорить с вами? Джеймс поймал взгляд База, кивнул и подошёл к двери. — Вы хотите что-то рассказать? — Нет, офицер, — юноша белозубо улыбнулся. — Я президент школьного совета, и меня беспокоит происходящее. От внимания Джеймса не укрылось, что Лора при этих словах чуть склонила голову, чтобы спрятать насмешливо искривившиеся губы. — Хорошо, через пять минут, — распорядился Баз тем тоном, каким обычно отдавал приказы патрульным, приехав на место происшествия. Он словно говорил: ты можешь думать о себе что угодно, но я здесь главный, и лучше тебе об этом не забывать. И патрульные, которые, вообще-то, не обязаны были подчиняться детективу, безропотно делали всё, о чём он просил. На парнишку-президента этот тон подействовал точно так же: он кивнул и скрылся за дверью, аккуратно притворив её за собой. — Президент, подумать только, — фыркнул Баз, снова поворачиваясь к Лоре. Та усмехнулась уже открыто. — Гусар. — Что? — У них свой клуб, — объяснила девушка; выражение её лица ясно давало понять, что она невысокого мнения об этом клубе. — «Нью-Йоркские гусары», в честь «Эскадрона А». Вы же знаете, что раньше было в здании нашей школы? — Знаю, — кивнул Баз. — Штаб-квартира «Эскадрона А». — Да, но вначале это был просто клуб молодых богачей. Они изображали из себя гусар, ездили на лошадях, фехтовали и всякое такое. Это потом уже они превратились в настоящую кавалерию и начали участвовать в войне. — А ваши ребята в них играют? Лора засмеялась. — Именно. Только они бы, конечно, страшно обиделись, если бы это услышали. У них же всё серьёзно, по-настоящему. Они хвастаются, что хранят традиции. Лучше бы занялись чем-нибудь полезным, — в её голосе слышалось осуждение. Джеймс вспомнил, что мисс Уэйн состояла в клубе борьбы за возрождение лесов, а также в клубе помощи приютам для животных; в последнем — вместе с Шоном Бакли. — А чем они занимаются? — Обсуждают всякие важные темы — это они думают, что важные. Политику, экономику. Учатся фехтованию, Пирс за свой счёт нанял тренера, который несколько лет назад выступал на Олимпиаде. Они так этим гордились, что вся школа смеялась. Один раз устроили историческую реконструкцию прорыва линии Гинденбурга, вот это было здорово, они тогда многих ребят привлекли, получилось как урок истории. Но в основном просто задирают нос. — И кто входит в этот клуб? — Половина школьного совета и ещё несколько старшеклассников. Все из богатых семей, таких, которые знают своих предков до десятого колена и жутко ими гордятся. Они считают, что это самое главное. Имя, традиции, всё такое. Богатые белые мужчины. Наверняка жалеют, что не родились в позапрошлом веке. Чтобы ездить на лошадях и размахивать саблями. — Понятно, — протянул Баз, переглянувшись с Джеймсом. — Спасибо, вы нам очень помогли. Лора кивнула и, быстро мазнув пальцами под глазами, вышла из комнаты. — У меня мысль, — сообщил Джеймс, прислонившись к стене. Смутная догадка, которая начала беспокоить его ещё утром, когда они разговаривали с матерью Шона Бакли, обрела форму. Баз со стоном потянулся, разминая плечи; рубашка натянулась у него на груди, очерчивая мышцы. — Давай поговорим с этим гусаром — и прервёмся на обед. Расскажешь. — Хорошо. Президента школьного совета звали Лайам Пирс, и в свои восемнадцать лет он уже обладал хорошо уловимой аурой человека, привыкшего к деньгам и власти. Пусть даже деньги принадлежали его родителям, а власть ограничивалась стенами школы. А может, именно поэтому. Джеймс прекрасно помнил, что, в отличие от большинства взрослых, получившие власть подростки очень быстро теряют границы. Он не был уверен, что эти воспоминания не влияли на его отношение к Лайаму, поэтому предпочёл помалкивать, наблюдая, как Баз жестом приглашает юношу сесть на стул напротив. — Вы хотели что-то рассказать, мистер Пирс? — Да, — тот доверительно улыбнулся, словно собираясь разделить с Базом некую важную информацию. — Студенческий совет весьма обеспокоен происходящим. Мы слышали, что кто-то целенаправленно убивает учеников нашей школы. — От кого вы это слышали? Лайам пожал плечами. — Не помню. Слухи в школе распространяются очень быстро. Мы хотели бы помочь. — Вы были знакомы с Броуди, Хаммоном и Бакли? — Лично — не был. — Но вы их знали? — Я знаю всех учащихся школы, — с гордостью сказал Лайам. — Это моя обязанность как президента школьного совета. — И что вы можете о них сказать? На лице Лайама оставалось всё то же доверительное выражение, но сейчас оно выглядело слегка натянутым. — Броуди и Хаммон были типичными уроженцами Гарлема. Такие редко поступают в нашу школу и ещё реже остаются в ней дольше, чем на год. Бакли был из эмигрантов, у него даже не было гражданства, только вид на жительство. Конечно, все трое были способными учениками, достаточно умными. Вполне возможно, что они общались между собой. — Вы когда-нибудь видели Шона Бакли вместе с Хаммоном или Броуди? — Нет. Я просто предположил. — Понятно. Вот что, Лайам, — Баз доброжелательно улыбнулся, — если вы действительно так хорошо знаете других учеников, то ваша помощь будет очень кстати. Сможете составить списки участников всех клубов, кружков по интересам и прочих объединений, которые есть в вашей школе? В том числе неофициальных. — Конечно, офицер, — кивнул Лайам, поднимаясь. — Я скажу, чтобы вам их подготовили сегодня же. — Буду ждать. Больше к вам вопросов нет. — Надеюсь, что вы поймаете убийц. — Не волнуйся, сынок, — Баз откинулся на спинку стула, взирая на стоящего перед ним юношу сверху вниз. — Мы сделаем всё возможное, чтобы вы могли спать спокойно. Когда выйдешь, прикрой за собой дверь, будь добр. Они обедали в китайском ресторанчике через два квартала от школы. Джеймс увлечённо подцеплял палочками тонкую рисовую лапшу, норовившую соскользнуть обратно в тарелку, и излагал свою теорию, а Баз слушал, вылавливая по одному грибы из густого супа, и косился на лежащий рядом телефон. — Понимаешь, они бедные. Все трое. И социальный статус у них низкий — Броуди с Хаммоном были чёрными, да ещё из восточного Гарлема, — вот что ты думаешь, когда встречаешь темнокожего подростка из восточного Гарлема? — Что у него в кармане гораздо больше унции. — И даже не травки. А Бакли? Эмигрант с видом на жительство. В Боуэри. Тот же Гарлем, только в профиль. — Очень умный. — Они все были умные, иначе бы в эту школу не поступили. Ты знал, что туда поступает хорошо если один из двадцати абитуриентов? — Давно замечал, что современная молодёжь из года в год всё глупее. Зависть? — Наоборот. Телефон на столе вздрогнул вибросигналом; Баз коротко взглянул на экран и улыбнулся. — Интересно, продолжай. Он быстро набрал сообщение. Переписывается с Эмили, решил Джеймс. Он знал эту едва заметную улыбку, одними уголками губ, появляющуюся у База, когда тот смотрел на фотографию жены или читал присланные ею сообщения. — Думаешь, сам? — Я даже не думаю, что это он, — признался Джеймс. — Но кто-то из ему подобных. Надо взглянуть на списки… передавай привет Эмили, между прочим. — Намёк понял, — ухмыльнулся Баз, убирая телефон. — Давай пройдёмся по студенческому совету и по бейсбольной команде. Всё равно родословные мы у всех учеников затребовать не можем. — Мы же решили, что бейсболисты не при чём? — Вот и проверишь. Заодно посмотри, кто задерживался в школе вместе с Бакли. — Лора, вообще-то. — Сразу нет. — Знаю, просто заметил. Броуди дружил с Хаммоном, да? — Да. Надо будет её предупредить, чтобы была осторожней. Когда они вернулись в школу, симпатичная старшеклассница с двумя косичками передала им списки — не только спортивных команд и официальных клубов, которых в старшей школе Хантер-колледжа было неожиданно много, но даже групп школьников с пометками вроде «дружат с седьмого класса», «часто ходят вместе на концерты» и даже «встречались с Маршей Тиммонс» (в последнем списке было четырнадцать человек). Кто-то очень хотел произвести впечатление. — Не совпадают, — заметил Баз, сравнив списки школьного совета и бейсбольной команды. — Вообще ни одного. — У них бы и биты были получше. Давай считать, что эту версию мы отработали? Для отчёта хватит. — Всё равно возьми бейсболистов, пловцов и киноклуб, — Баз поставил на листе галочки. — Я поговорю с членами совета и учителями. Они разделились — Баз остался в том же самом кабинете, где они провели первую половину дня, а Джеймсу освободили соседний и выделили в помощь одного из семиклассников, чтобы полицейскому не приходилось самому искать по всей школе учеников, с которыми он хотел побеседовать. Результат удручал. Настолько бездарно потраченных часов Джеймс не помнил уже давно. Нет, он, конечно, добросовестно опросил три десятка человек, убедился в том, что у большинства было алиби хотя бы на время двух убийств, что Фрэнка Броуди знали почти все, и Тома Хаммона тоже, а Шона Бакли — только его одноклассники и приятели по киноклубу; что мотивов для убийства на первый взгляд не было ни у кого вообще и что по крайней мере половина киноклуба считала, что Шон с Лорой встречались. Также он выяснил, что биты у каждого бейсболиста были свои, хотя школа вроде как закупала спортивный инвентарь хорошего качества, но, очевидно, в этом была какая-то подростковая заморочка. В подробности Джеймс вдаваться не стал, только записал, битами каких фирм пользовались игроки. «Уилсон» предпочитали трое. Так что результаты всё же были — но вот пользы от них не было практически никакой. Пока Баз общался с преподавателями, Джеймс успел навестить охрану и посмотреть записи с камер слежения. Шон с Лорой вышли из школы без двадцати минут девять, и после них никто не покидал здание — во всяком случае, через главный вход, — ещё примерно час. Никаких зацепок. В участок они вернулись под конец дня. Сержанты Бриск и Миннивер собирались домой, Моу щёлкал мышкой — судя по скорости, играл в любимого «Сапёра», Дженнингс читал какие-то распечатки, делая пометки карандашом, лейтенант Барроза одной рукой держала бутерброд, а другой медленно набирала что-то на клавиатуре. Видимо, день был спокойным — обычно в отделе можно было застать только двоих-троих детективов. Проходя мимо стола Бриска, Джеймс подхватил вентилятор и перетащил поближе к себе. — Завтра вернёшь как было! — Угу. Во всех книгах и фильмах составление отчётов подавалось как самое ненавистное занятие для полицейских. Чем круче был герой, тем с большим презрением он относился к «бумагомаранию». Баз этот штамп полностью разделял, а вот Джеймс любил описывать события прошедшего дня и результаты расследований, которые вёл. Это помогало ему сосредоточиться. Давало возможность привести мысли в порядок, выкинуть из головы лишнее и упорядочить необходимое. Поэтому, когда Баз в очередной раз потянулся к телефону, Джеймс бросил в него скрепкой, чтобы привлечь внимание. — Если Эмили пишет, что ждёт тебя с горячим ужином и в новом белье, иди домой. Я закончу. Баз засмеялся. — Она не пишет. Даже мне не ответила — наверное, забыла телефон в сумочке. — Или пошла в душ, м-м? Катись домой, Баз, я серьёзно. Ты раньше меня встал. — Спасибо, — Баз протянул ему диктофон. — Ты тоже не задерживайся. — Эй, Маккензи, почему бы тебе и за меня отчёт не написать? — восхитился Дженнингс. — Я гляжу, ты любишь это дело. Джеймс демонстративно хлопнул себя по загривку: — Щас, только шею помою, чтобы тебе сиделось удобнее. — А Ларсену, значит, можно? — У тебя свой напарник есть, пусть он и пишет. — Иди в задницу, Джеронимо! — мгновенно откликнулся Моу, не переставая клацать мышкой. — Я вот думаю, а не подать ли на тебя в суд? — сообщил Джеймс, распутывая наушники. — За расизм. Что ты на это скажешь? — Скажу, что ты предвзято ко мне относишься, потому что я китаец. Полицейские захохотали. — Кстати, слышали прикол из шестого участка? — спросил Миннивер. — Они арестовали одного парня, мулата, за то, что он мочился на улице, а когда патрульные сделали ему замечание — начал кидать в них мусором. Ну и, короче, когда этот дебил протрезвел, то сразу заверещал про расизм, мол, его повязали не за то, что он швырнул в патрульного бутылку и разбил ему бровь, а за то, что он чёрный. Приезжает в участок его адвокат, модный такой хлыщ в пиджачке, гнёт пальцы: где тот полицейский, который арестовал моего клиента, я желаю с ним поговорить. И тут к нему выходит Сай Крик, чёрный, как уголь, и говорит: «Ну, я его арестовал, а что?» На этот раз взрыв хохота было слышно, наверное, даже в холле. Улыбаясь, Джеймс воткнул наушники в диктофон, открыл стандартную форму отчёта и принялся быстро набирать текст, не обращая внимания на опечатки. Проще поправить всё потом, чем то и дело останавливать запись. Голос База был неторопливым и чётким, специально для того, чтобы потом было легче расшифровывать. Джеймс уже не в первый раз делал это и, хотя напарник уже ушёл, голос в наушниках создавал ощущение, что он стоит рядом и негромко диктует описание повреждений на теле Шона Бакли. «Ты такой умный, Джимми, это что-то». Джеймс усмехнулся, чуть отмотал назад и прослушал заново: «Ты такой умный, Джимми…» По дороге домой он купил пива с чипсами, рассчитывая провести остаток вечера перед телевизором. Хороший боевичок с погонями, перестрелками и взрывами, с бесконечными патронами в обоймах и полицейскими, которым не приходится исписывать кипы бумаг после каждого применения оружия — что ещё нужно, чтобы до утра забыть о работе? Когда-то, только начав служить закону, Джеймс считал, что настоящий полицейский даже в свободное время думает о том, как раскрыть текущие дела. Баз быстро избавил его от этих мыслей, рассказав о выгорании и о том, что с их работой единственный способ не свихнуться — это возвращаться по вечерам домой, обнимать жену и забывать о трупах, чужом горе и гуляющих на свободе преступниках. Жены у Джеймса не было, но основную идею он уяснил, и, действительно, умение отключаться от рабочих мыслей оказалось очень полезным. Как и обратное — забывать обо всём, кроме работы, как только поступало известие об очередном преступлении. Конечно, если бы у него была такая жена, как Эмили… Или, вернее, если бы у него была такая семья, как у Эмили и База. Тогда ему не пришлось бы проводить вечера наедине с банкой пива и телевизором, считая это лучшей альтернативой мыслям о так и не пойманных убийцах. Джеймсу никогда не приходило в голову представить одну из своих подружек в качестве спутницы жизни. Впрочем, Эмили он в этой роли тоже не представлял. Она была слишком идеальной. Прекрасной, восхитительной, но... не для него. Про База он в этом смысле старался не думать вообще. Баз был тем более не для него. Возможно, ему предстояло остаться старым холостяком до конца своих дней. Вскоре раннее пробуждение дало о себе знать — Джеймса сморило, и он задремал на диване, не досмотрев фильм, под звуки выстрелов и громкую музыку саундтрека. Уже засыпая, он смутно подумал, что надо бы перебраться на кровать, но вставать не было никаких сил. К тому же диван был удобным, разве что немного узким в неразложенном виде. Когда-то Джеймс выбрал его специально, чтобы задержавшемуся в гостях напарнику не приходилось спать на полу. И если Баз с его почти шестью с половиной футами роста помещался на диване впритык, то у Джеймса даже оставалось немного места. Спал он некрепко, то и дело просыпаясь от звуков каких-то хлопков на улице, громкой ругани и звона катящихся по асфальту бутылок. Ничего необычного в этих звуках не было; в другой раз он мог бы высунуться из окна и наорать на хулиганов, пригрозив им арестом, но сейчас просто фиксировал раздражающий шум сквозь дрёму. Потом всё стихло, и Джеймс опять провалился в неспокойный сон без сновидений. Уже почти на рассвете его вырвал из сна звонок в дверь — громкий, резкий, затянувшийся. Кто-то давил на кнопку секунды три, не отпуская. Джеймс дёрнулся, заморгал, с трудом осознавая реальность, отметил про себя, что телевизор выключился, и, наверное, именно поэтому звонок показался таким громким. Затем сполз с дивана, уронив при этом пустую банку из-под пива, и побрёл в тёмную прихожую, касаясь рукой стены. За дверью стоял Баз. Лицо у него было серое и застывшее, как у мертвеца. От одного взгляда на это лицо у Джеймса мерзко похолодело под солнечным сплетением. — Баз? — Эмили, — выдохнул тот, и у Джеймса из лёгких исчез воздух. Он отшатнулся, спотыкаясь, и Баз шагнул через порог — как робот, не глядя под ноги. Оказавшись в прихожей, он снова замер на месте, глядя перед собой. — Баз, — Джеймс коснулся его плеча; ему было страшно делать это, словно Баз мог сломаться под его рукой, но — Баз пришёл к нему с лицом мертвеца, потому что с Эмили что-то произошло, и неизвестность убивала, затягиваясь вокруг горла, словно гаррота. — Баз, что случилось? Тот с трудом моргнул и наконец-то перевёл на него взгляд. — Эмили, — хрипло повторил он. — Эмили убили. И начал оседать на пол. Джеймс подхватил его за плечи — не думая, просто рефлекторно, — но удержать не смог и упал вместе с ним на колени, так и не выпустив. Баз вцепился в него, сминая в кулаках затрещавшую футболку. — Они сказали… какие-то подростки… — выдыхал он сдавленным голосом, как будто слова застревали у него в горле. — Наркоманы… Им не хватало… на дозу… и они… у неё в сумочке было двадцать баксов… Джеймс не замечал, что сжимает плечи База так крепко, что немеют руки. Через горло продирался жёсткий колючий шар, жёг и царапал глотку, нос, глаза, рвался наружу из-под век, и Джеймс крепко зажмурился, чтобы удержать его, но напрасно — горячая влага уже текла по щекам и подбородку. «Эмили, — думал он, стискивая зубы. — Эмили. Эмили». — Двадцать баксов, Джим, — голос База рвал его на части, — какие-то сраные двадцать баксов! Она бы и так их отдала… Как будто это имело значение. Как будто на свете была цена, которая могла оправдать смерть Эмили. Но Баз всё повторял и повторял про двадцать долларов, словно не веря, что из-за такого пустяка, из-за крохотной, смехотворной суммы, жалкой пары бумажек… Его начало трясти — крупно, непрерывно, — и Джеймс разжал руки. Они тоже дрожали, и глаза всё ещё жгло, но он не обратил на это внимания. До него наконец начало доходить главное. Баз пришёл к нему, потому что потерял жену. Ему было плохо. Ему было пиздец как плохо, а значит, надо было как-то помочь, пусть даже Джеймс и не представлял как. — Вставай, — он потянул напарника вверх; тот с трудом поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный. — Идём. Идём, Баз. Сюда. Дверь в гостиную была слишком узка, чтобы пройти вдвоём; Джеймс стукнулся локтем о косяк, зашипел от боли. Баз не заметил этого. Он позволил довести себя до дивана и сел, зажав ладони между коленей. Глаза его метались по комнате, перескакивая с предмета на предмет, будто он не знал, куда смотреть. Джеймс опустился возле дивана на колени. — Ты уверен? — спросил он, хотя не сомневался в ответе — Баз был полицейским, он бы не поверил, не убедившись. — Я опознал её, — взгляд База замер на шее Джеймса. — В морге. Она лежала на столе. Это была она. Эмили. Внезапно он поднял голову. — Надо же что-то делать? — растерянно спросил он. — Надо забрать её оттуда и похоронить… я даже не спросил, как её забрать, но ведь это надо сделать? И кладбище… Она никогда не говорила, как хотела бы, чтобы её… чтобы с ней… — Это подождёт, — Джеймс накрыл его руки своими, потому что База снова начало трясти. От мысли, что Эмили сожгут или закопают в землю, горло снова перехватило спазмом. — Ты звонил её родственникам? Баз покачал головой. — Я только увидел её и потом… кажется, я ничего не делал, — он несколько озадаченно огляделся вокруг. — Я даже не помню, как ехал к тебе. — Хорошо, я им позвоню. Дай телефон. Сестра Эмили значилась в списке контактов как Кэтрин Форреско — Баз всегда заносил в телефон имена вместе с фамилиями, исключениями были только «Мама», «Эмили» и «Джим». Джеймс нажал на «вызов» и отошёл к окну. — Кэтрин? — сказал он, когда на звонок ответил сонный женский голос. — Простите, что разбудил. Это сержант Маккензи, напарник База Ларсена. Кэтрин, мне очень жаль, но у меня для вас плохие новости… Он говорил заученными назубок фразами, как не раз говорил прежде с другими родственниками, ещё не знающими о свалившемся на них горе, и постепенно к нему возвращались спокойствие и собранность. Он был полицейским и знал, как делать свою работу. Даже несмотря на то, что на этот раз его работой была Эмили. Закончив разговор, Джеймс положил телефон на столик рядом с диваном. — Она приедет завтра. Поможет всё организовать. Она сказала, что знает, как это делается. Баз заторможенно кивнул. — Хорошо. — Ложись, — Джеймс потянул его за плечо. — Поспи. Ты ведь сегодня не спал? — Я не могу. — О'кей, тогда просто постарайся отдохнуть. Ненадолго, хорошо? Давай, Баз, так надо. Как Джеймс и ожидал, едва Баз растянулся на диване, глаза у него стали сонными. Он моргнул раз и другой, а минуту спустя уже спал. Джеймс опустился на пол, привалившись к дивану боком и слушая, как дышит Баз во сне. Пусть это было малодушием, но он просто не мог видеть, как Баз слепо смотрит мимо него, и понимать, что ничем не может помочь. Они все изучали основы психологической помощи пострадавшим, но теперь, когда раздавленный горем человек оказался не кем-то посторонним, до кого Джеймсу не было дела, а его собственным напарником, он чувствовал себя ужасающе беспомощным. Баз любил Эмили. Она была для него всем. Самой лучшей, самой красивой и желанной женщиной в мире. Ещё вчера они переписывались во время обеда, и Баз улыбался, читая её сообщения, а теперь он проснётся — и Эмили больше не будет. Нигде. Никогда. Боль скрутила с такой силой, словно кто-то двинул кулаком под дых. Джеймс, спотыкаясь, бросился в ванную, рывком включил воду и сполз на пол, зажимая себе рот обеими руками, чтобы рвущийся из груди крик не разбудил База. Он скорчился на полу, кусая собственные кулаки, беззвучно воя и хрипя, когда горящим лёгким удавалось втянуть воздух. Слёзы размазывались по его губам и пальцам. — Эмили, — скулил он, сжимаясь от безудержных, пронизывающих насквозь горя и вины. — Эмили, прости меня… Я же никогда, никогда не хотел, чтобы так… О господи, Эмили, Эмили… Когда истерика, а затем и сменивший её приступ рыданий улеглись, Джеймс умылся холодной водой и вернулся в гостиную. Баз спал. Джеймс написал на листе бумаги: «Можешь не выходить на службу, я объясню капитану», — и положил записку на столик, придавив запасными ключами от квартиры. В участке, судя по всему, уже знали. Джеймс от самого входа ловил на себе взгляды коллег — неловкие, любопытные, сочувствующие — и без труда читал то, что скрывалось за этими взглядами. Вон идет Маккензи, у его напарника грохнули жену, интересно, он в курсе подробностей? Расскажет, если спросить? Стоит ли ему посочувствовать — ведь не его жену грохнули? А что там вообще случилось-то? Он не стал задерживаться в отделе и сразу направился к капитану Денье. Тот был у себя и, когда Джеймс заглянул в кабинет, велел ему войти. — Доброе утро, сэр. Я пришёл сообщить, что у лейтенанта Ларсена… — Знаю, — кивнул капитан. — Как он? Джеймс слегка расслабился. — Паршиво. Я сказал, чтобы он не приходил на работу, надеюсь, вы не против… — Правильно сделал. — Сэр, — решился спросить Джеймс, — а вы... Вам известно, что случилось? Баз был не в том состоянии, чтобы его расспрашивать… Капитан Денье указал на стул, и Джеймс послушно сел. — Его жену вчера обнаружил патрульный во время обхода. Уже мёртвую. Двое подростков, которым не хватило на героин, ударили её ножом и вырвали сумочку. «Какие-то сраные двадцать баксов, — вспомнил Джеймс мучительный стон База. — Она бы и так их отдала…» — Удар пришёлся в печень, сам знаешь, что после этого бывает. Даже если бы её нашли раньше, «скорая» не успела бы приехать. Подростков этих почти сразу нашли, сумочка и нож были при них. Так спешили закинуться дозой, что даже не подумали спрятать. Признались во всём прямо на месте. Капитан помолчал. — Она быстро умерла. Почти не мучалась. Сразу потеряла сознание. — Спасибо, сэр, — тихо сказал Джеймс. — Передай Ларсену, что у него три дня отпуска. Если нужно больше, пусть приходит, договоримся. — Передам, сэр. Спасибо. — Один справишься? — Да. — Ты сам-то как? — с неожиданным сочувствием спросил капитан. — Я знаю, что вы дружили. Мне очень жаль, Джеймс. Правда. — Нормально, — Джеймс надеялся, что его голос звучит достаточно ровно. — Всё в порядке, сэр, я справлюсь. Разрешите идти? — Иди. Прежде, чем ехать в школу, Джеймс ещё раз перечитал вчерашний отчёт, который сам же и печатал. Баз разговаривал с учителями и членами школьного совета. Учителя почти одними и теми же словами рассказывали, как они потрясены случившимся, какими одарёнными мальчиками были убитые и как никто не ожидал подобного. Члены студенческого совета — шестеро старшеклассников из одиннадцатого и двенадцатого классов — имели алиби на время как минимум двух убийств, в бейсбол никто из них не играл, хотя один признался, что любит смотреть игру по телевизору. Двое занимались плаваньем, остальные играли в теннис. Один из секретарей совета состоял в киноклубе вместе с Шоном Бакли, хотя собрания клуба посещал редко. Его Баз расспрашивал долго, но так ничего и не узнал. Откровенно говоря, Джеймс сомневался, что ему удастся узнать что-то новое. Разве что обнаружить зацепку, которая позволит понять, как были связаны между собой Броуди, Хаммон и Бакли. Задирали ли их, дразнили ли, делали это один или несколько человек… Учителя утверждали, что Хаммон и Бакли ни с кем не конфликтовали, но в школах всегда существует тайная жизнь, о которой не знают ни учителя, ни родители учеников, и Джеймс надеялся, что кто-нибудь из подростков расскажет ему, какие отношения на самом деле были у убитых со своими одноклассниками, а также с другими школьниками… да и с учителями, пожалуй. Иногда всплывает такое, о чём с первого взгляда никогда бы не подумал. Ещё он планировал поговорить с «гусарами», которые не входили в школьный совет, — вчера они с Базом решили, что не стоит заранее показывать свой интерес к этому клубу. У него был список старост классов, в число которых входили трое «гусаров», и ещё двоих он собирался опросить вместе с баскетбольной командой, в которой два года назад играл Фрэнк Броуди. Заодно стоило узнать, почему он бросил спорт, — мать говорила, что ему стало скучно, но не факт, что Фрэнк сказал матери правду. Джеймс рассчитывал управиться с работой до конца дня, а если останется время, ещё раз съездить к матери Фрэнка. Был бы рядом Баз — они вдвоём точно успели бы и то, и другое, но теперь приходилось справляться одному. Мысли о Базе — и об Эмили — всё ещё отзывались острой царапающей болью в груди. Охранник в школе узнал его и даже не стал внимательно изучать жетон. Джеймс занял тот же кабинет, в котором вчера разговаривал с учениками Баз, и принялся за работу. Задавал одни и те же вопросы, получал ответы — разные, но ни на шаг не приближающие его к разгадке трёх убийств. У База всегда хватало терпения на долгие расспросы, Джеймс же их тихо ненавидел. Он предпочитал допрашивать свидетелей или подозреваемых. Там, по крайней мере, можно было получить хоть какой-то результат. Очередной парнишка, староста одиннадцатого класса, нервно крутился на стуле и косил взглядом на дверь, явно желая оказаться где угодно, лишь бы не в душной комнате наедине с полицейским. Джеймс его желание не разделял — парнишка, Питер Гринхилл, был одним из «гусар», и его нервное поведение только укрепляло Джеймса в подозрении, что именно здесь можно будет что-то раскопать. — Ты задержался в библиотеке, потому что готовил эссе по литературе? — По зарубежной литературе. — И часто ты так задерживаешься? — Нет. Раз в месяц, наверное. Это можно было проверить. — Во сколько ты ушел из школы? — Около десяти. — Разве библиотека открыта так поздно? — Я староста, мне доверяют ключи. Я закрыл двери и оставил ключ охраннику. Вы можете у него спросить. Я сказал ему: «До свидания, сэр», — и он ответил: «До свидания». Питер был отличником, играл в лакросс, состоял в клубе любителей английской литературы, все учителя отзывались о нём как о порядочном и способном юноше. Впрочем, они отзывались так почти обо всех. — Ты состоишь в клубе любителей английской литературы, да? — Да. Уже четыре года. — И в «Нью-Йоркских гусарах»? Питер вздрогнул, но тут же горделиво выпрямился. — Да. — А я думал, что «гусарами» могут стать только члены школьного совета. — Не обязательно. Я староста, и отвечаю всем требованиям. — Правда? А что это за требования? Питер снова отвёл взгляд — похоже, жалел, что сболтнул лишнее. — Ну, мы… Раздался короткий стук, и, прежде чем Джеймс успел ответить, в кабинет вошёл Баз. Джеймсу понадобилось всё его самообладание, чтобы сохранить хотя бы видимость спокойствия. Он кивком указал Базу на ближайший стол и снова повернулся к Питеру. — Не волнуйся, это мой напарник. Мы всегда работаем вместе. Так что за правила в вашем клубе? — Ну-у… — протянул Питер. — Мы стараемся быть… ну, вы понимаете. Поддерживать традиции. — Какие традиции? — Ну-у… Знаете, сейчас не говорят — высшее общество. Но мы все стараемся быть, ну, такими. Достойными. А почему вы спрашиваете? — Просто интересно. Джеймс делал пометки на полях списка учеников, тайком наблюдая за мальчишкой. Тот вертелся на стуле, и было видно, что молчание полицейского его тяготит. Джеймс ждал. — Вы думаете, что их убил кто-то из нашей школы? — выпалил наконец Питер. — Возможно. Если так, то я, похоже, ни с кем из причастных к этому ещё не беседовал. — Почему это? Питер подался вперёд, его заинтересованность была уже неприкрытой. Джеймс мысленно поздравил себя с успехом и отложил ручку. — Сам посуди. Если бы такой человек узнал, что полиция уже связала убийства между собой и ищет убийц в школе, он бы сразу понял, что раскрытие дела — вопрос времени. Ведь мы бы не пришли сюда, если бы у нас уже не было зацепок, так? И когда он бы это понял, то не стал бы молчать. Ведь у него пока что все козыри на руках. — Если бы он признался, вы бы посадили его в тюрьму, разве нет? — Видишь ли, какое дело, — доверительно сказал Джеймс. — Если бы это был взрослый, и именно он убил бы кого-то из тех ребят, тогда, конечно, ему прямая дорога за решётку. Но вы же несовершеннолетние. Это полностью меняет дело. Насколько Джеймс понимал, право в школе не изучали. А если и изучали, то кому стоило верить: учебникам или настоящему полицейскому, который по опыту знает, как всё происходит на самом деле? Подростки любят думать, что юный возраст спасёт их от любых неприятностей, и Джеймсу не раз приходилось арестовывать великовозрастных лбов, которые считали, что полицейский должен нянчиться с ними, как с сопливыми младенцами, даже если этот сопливый младенец только что ударил в лицо пожилую женщину, чтобы вырвать у неё кошелёк. В глазах Питера появился немой вопрос. — С несовершеннолетних совсем другой спрос. Конечно, тому, кто убивал — то есть нанёс именно тот удар, что послужил причиной смерти, — не поздоровится. Но если, допустим, кто-то просто стоял и смотрел… или даже стукнул битой пару раз, но не насмерть… такого человека, как ты понимаешь, к ответственности привлекать не за что. Он всегда может сказать, что не понимал, что происходит, или боялся, что его тоже изобьют. А если он действительно умный, то ещё и рассказал бы обо всём полиции. Тогда это расценивалось бы как помощь следствию. И он бы стал просто свидетелем, а не обвиняемым. Джеймс говорил, стараясь не смотреть на База, потому что прекрасно понимал, как звучат его слова. Пусть ты несовершеннолетний убийца — если будешь вести себя правильно, у тебя есть шанс выйти сухим из воды. Даже если ты забил битой одноклассника. Или воткнул женщине в живот нож и оставил умирать… То, что слова Джеймса были не совсем искренними, ничего не меняло. — Вот, — он протянул Питеру свою визитку. — Позвони, если что-нибудь узнаешь или вспомнишь. Тот кивнул и засунул визитку в карман рубашки. Джеймс уже знал: позвонит. В том, что Питер имел отношение к убийствам, он не сомневался примерно с середины их разговора. Когда тот, вежливо попрощавшись, вышел, Джеймс и Баз одновременно встали, глядя друг на друга. — А ты… — начал Баз, но Джеймс не дал ему договорить. — Какого чёрта, Баз? — Что — какого чёрта? — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Я здесь работаю. — У тебя выходной. — Я от него отказался, — Баз потёр лицо; он не брился со вчерашнего дня, и тёмная щетина уже проступила на щеках и подбородке. — Джим, послушай… — Баз, ты не должен сейчас работать. — Но я должен! — впервые за время их разговора Баз повысил голос. — Что ты предлагаешь мне делать? Сидеть дома и думать о том, что Эмили больше нет? — А сейчас ты об этом не думаешь? Баз стиснул челюсти. — Думаю, — ровно сказал он. — Я всё время об этом думаю. Но здесь я хотя бы могу думать и о чём-то, кроме этого. Он не объяснял, он просил. Джеймс сделал бы что угодно, чтобы помочь ему, но они были полицейскими, и они расследовали убийство, и, значит, для личных чувств места не оставалось. — Хорошо, — сказал он, понимая, что, возможно, ему дорого обойдётся это решение. — Но работать буду я, ты будешь сидеть и слушать. Это не обсуждается, — резко сказал он, обрывая попытавшегося было возразить База. — Ты не в том состоянии, чтобы работать как надо. Ты можешь допустить ошибку. Так что либо ты слушаешь меня — либо идёшь к чёрту. Несколько секунд Баз молча разглядывал его. — Это я тебя научил? — спросил он. — Чему? — Быть такой сволочью. Джеймс пожал плечами. — Ну да. Кто же ещё. — А я молодец. — Да, Баз, — Джеймс украдкой выдохнул, поняв, что больше спорить не придётся. — Ты молодец. — Только что мне очень хотелось дать тебе в морду, — добавил Баз. — Я бы тебя простил, — спокойно ответил Джеймс, потому что это была чистая правда. — Знаю, — Баз едва заметно улыбнулся уголками губ. — Поэтому и сдержался. Он придвинул к преподавательскому столу второй стул. — Когда ты понял, что парень замешан? — Когда он начал мямлить про свой клуб. До этого он соловьём разливался о том, как крута его команда по лакроссу. — А если они просто занимаются чем-то запрещённым? Оргии, травка… — Но я же угадал? — Да, ты угадал, — Баз пододвинул к себе листы с пометками Джеймса. — Работай. Я послушаю. И возьми чистую бумагу, тебе здесь места не хватит.