Безумие масок

      Свинцовые тучи полностью закрывали небо, хотя редкие солнечные лучи все же проскальзывали через них, даря слабую надежду на то, что похороны не будут сорваны из-за непредвиденного ливня. Еще утром погода стояла ясная, беды ничего не предвещало.       Впрочем, украшенный цветами навес, прикрывающий обложенный дровами постамент, обещал защитить умершего от непогоды. Грисс, завернутый в самый обычный белый саван, безучастно взирал вверх. Глаза его прикрывали тяжелые медные монеты, необходимые для прохода через Сады. В воздухе витал приторно-сладкий запах благовоний.       Основная масса людей стояли чуть поодаль. Все, как один, облаченные в черные одежды. Только Корбер, держащий в руках факел, находился рядом со священником. Как глава дома, он должен был исполнить часть ритуала погребения. Как ни странно, внешнее спокойствие давалось ему легко. Он не чувствовал ни капли угрызений совести за это убийство. А застывшее лицо Грисса казалось лишь маской. Почти такой же, как тот гипсовый слепок, который совсем скоро повесят в кабинете, вместе с портретами других умерших членов семьи. Грисс так и не был коронован, а значит не получит и саркофага в усыпальнице королей. Впрочем, Корбер считал, что старший брат недостоин покоиться рядом с великими правителями прошлого.       — Мать наша Единая, прости сына своего Грисса. Сопроводи его под руку через свои Сады да убереги от опасностей.       Вслед за монотонным голосом священника, Корбер спокойно обошел постамент, поджигая сложенные вокруг него дрова. Те вспыхнули моментально, уже через пару ударов сердца перекинувшись на тело. В воздухе неприятно завоняло горелой плотью, и лишь только благовония смогли уберечь присутствующих от этого запаха.       Только сейчас, наконец, с неба хлынул дождь, и слуги поспешили поднять зонтики над своими господами, чтобы защитить их от промокания. Корбер тоже сошел с возвышенности, позволяя священнику продолжить ритуал, а сам укрылся за еще одним навесом, где за всем наблюдали оставшиеся Этельберги.       Изменения в них не трудно было разглядеть невооруженным взглядом. Фрида, казалось, осунулась. На ее миловидном личике впервые за всю жизнь Корбер не мог прочесть ничего. Она больше напоминала изваяние из мрамора. Лишь покрасневшие от слез глаза, прикрытые черной вуалью шляпки, и плотно сжатые губы, уголки которых были опущены вниз, выдавали настроение кузины. Ее сын пропал вместе с Левитом. И хотя Корбер продолжал убеждать ее, что отыщет юного наследника дома Альба, найдя и архиепископа, смерть Грисса заставила Фриду полагать, что ее ребенка также хладнокровно прикончили. Эдмунд же, хоть и не показал никому своих эмоций после известия о скоропостижной смерти старшего брата, все же выглядел слишком напряженным и отстраненным. Одетый в строгий темный твидовый костюм, он задумчиво глядел на костер, пожирающий тело Грисса, опираясь на свою резную трость.       — Твоя коронация состоится после окончания траура?— спросил Эдмунд, отвлекаясь от своих мрачных мыслей.       Корбер тяжело вздохнул и опустил взгляд. Никто, пока что, не знал истинного убийцы законного наследника. И он очень не хотел каким-нибудь образом выдать себя.       — Я решил не дожидаться его. Безопасность Эллонда сейчас на волоске, слишком рискованно тянуть с союзом и коронацией.       — Значит, девка Стаффордов все же будет императрицей?— неожиданно грубо спросила Фрида.       Корбер на пару мгновений сжал кулак, но затем все же взял себя в руки: кузина была на нервах, да и многим при дворе не пришлась по вкусу идея Корбера жениться на невесте своего умершего брата.       — Союз с Великим домом Стаффорд нам сейчас необходим,— вместо Корбера ответил Эдмунд.— И леди Эна вовсе не худший из вариантов.       — Не худший?— Фрида фыркнула.— Раньше смотрела на нее и видела мышь серую. А сейчас поглядите — да она ни капли не расстроена. Ей что Грисс, что Корбер. Главное до трона дорваться.       И правда, по лицу Эны Стаффорд, стоящей среди многочисленных гостей вместе с отцом, матерью и младшими сестрами, трудно было сказать, что она сильно горюет. Да, она казалась скорее безучастной, хотя ее тонкие редкие брови, сведенные к переносице, все же выдавали напряженность. Кажется, она старательно что-то обдумывала. Корбер отметил, как нервно Эна сжимает в руках свою черную бархатную сумочку.       — Я доверяю леди Эне, как себе,— строго посмотрев на Фриду, сказал Корбер.— Мы через многое прошли вместе.       — Что же, я рада, что хоть кто-то из нас двоих знает, кому может доверять,— неожиданно зло бросила Фрида, кинув на Корбера яростный взгляд.       Это прозвучало почти как обвинение, и на пару долгих мгновений под навесом повисло молчание. Тем временем ритуал уже подходил к концу. Священник выплеснул в костер часть ритуального вина и отошел, позволяя горению закончить свое дело.       — Все-таки странно умер Грисс,— вдруг заметил Эдмунд, покосившись на брата.       — Почему странно? — нахмурился Корбер.       — Левиту совершенно незачем было убивать его. А он не из тех людей, что в панике совершают нечто только чтобы насолить.       Корбер ответил не сразу. Он нервно царапнул ногтем пояс своего мундира, а затем решительно качнул головой.       — Кто же еще, кроме предателя Монтфора, мог на это пойти?— жестким тоном спросил он, чуть прищурившись посмотрев на младшего брата.       — Возможно, тот, на кого никто из нас не может подумать,— тяжело вздохнул Эдмунд.— Но церемония закончилась. Гости начинают расходиться.       И правда, приглашенные на похороны кронпринца постепенно покидали площадку, хотя спустя пару часов они вновь соберутся в главном зале, чтобы справить тризну по умершему. Корбер кивнул Эдмунду и Фриде, а затем подошел к постаменту. Огонь все еще полыхал, и в его языках можно было различить завернутое в саван тело.       Прикрыв глаза, Корбер втянул запах дыма, смешавшегося с благовониями.       Тело старшего брата недвижимо лежит на отполированном паркете кабинета архиепископа. На его спине растекается алое кровавое пятно, так ярко контрастирующее со снежно-белой тканью рубашки. За окном все еще слышатся выстрелы, но здесь, в этой комнате, царит почти идеальная тишина.       Корбер делает несколько шагов к Гриссу, присаживается рядом и нерешительно дотрагивается до его коротких волос на затылке. Приходит осознание: мертв. Теперь он, Корбер, станет королем. Он возьмет в жены Эну Стаффорд, объединит Эллонд с Чертенским княжеством, наденет корону императора… Как в легендарные времена до прихода эльфов. Век владычества людей вновь настанет, а стоило лишь убрать одну помеху.       С губ Корбера срывается нервный смешок, плавно переходящий в истерический хохот. О Единая, он сделал это! Теперь уже поздно отступать. В груди клокочет странная эйфория, захватывает, поднимается вверх к горлу.       Но тут раздаются спешные шаги, отдающие эхом от плитки коридора. Корбер оборачивается и встречается взглядом с Жозефом. Бледный десятилетний мальчишка ахает и отступает на шаг, замирая у дверного проема. У него такие же медно- рыжие волосы, как и у Фриды. А глаза, сейчас гигантские из-за испуга, — карие. В них бликами мерцает свет зажженных свеч в канделябрах.       — Жозеф,— Корбер слабо улыбается и поднимается на ноги, медленно отгибая дуло винтовки.— Ты ведь знаешь, тебя искала мама.

***

      Корбер недолго задержался в главном зале. Помянув Грисса, он первым же вышел на террасу, оставив гостей справлять тризну без него. В конечном счете, следить за порядком может и Эдмунд, а ему самому лицемерная ложь о своей скорби не давалась просто. Может быть, всему виной вино, но к концу вечера он чувствовал себя настолько паршиво, что сил на поддержание образа просто не оставалось.       Дождь уже давно прошел, а небо, на котором едва начали появляться первые звезды, оставалось чистым. Впрочем, влажность и прохлада все еще чувствовалась в воздухе. С террасы открывалась дорога в дворцовый сад, хотя Корберу никогда не нравился столь трепетно высаженный по приказу отца живой лабиринт. В детстве трое братьев частенько игрались там в прятки, и Корбер постоянно проигрывал Эдмунду.       — Корбер…— раздался позади тихий голос, а затем чья-то рука осторожно дотронулась до его предплечья.       Корбер обернулся и увидел Эну Стаффорд. Та все еще не сменила траурное платье на что-то более подходящее для торжественного ужина. Впрочем, черная воздушная ткань дивно оттеняла ее белую кожу и светлые волосы. Несколько локонов выбивались из прически, но, в целом, они по-прежнему были аккуратно уложены и прикрыты шляпкой. Та, по последним столичным веяниям, была украшена пышными перьями, хотя до этого Корбер не замечал у Эны Стаффорд страсти к моде.       — Не нравится торжество?       — Я никогда не считала похороны торжеством,— Эна Стаффорд криво улыбнулась, а затем взяла Корбера под руку.— Не покажите мне сад? В прошлый визит я так и не смогла ничего тут осмотреть.       — Там особо и не на что смотреть,— вздохнул Корбер, но все же повел свою, теперь уже, невесту дальше по дорожке к живому лабиринту.       Первое время они молчали. Лишь изредка Корбер рассказывал что-то об очередной попавшейся на глаза статуе, но, в целом, оставался сдержанным. Стена недосказанности мешала им расслабиться, и Корбер все время чувствовал, как пальцы Эны Стаффорд нервно постукивают по его руке.       Наконец, они подошли к старому мраморному фонтану, и Эна Стаффорд села на его бортик. Корбер, чуть подумав, присел рядом. Теперь их молчание нарушал только шум воды.       — Я хотела поговорить с вами. Ведь вы-то точно не захотите поделиться со мной тем, что у вас на душе, без причины,— вдохнула Эна Стаффорд и подняла на Корбера внимательный взгляд своих больших голубых глаз.       Корбер нервно сглотнул, опасаясь даже посмотреть на нее. О, как он боялся разочаровать в себе эту женщину! Видит Единая, ничего его не пугало сильнее. В глазах Эны Стаффорд Корберу хотелось оставаться героем. Правильным и незапятнанным предательством, ведь она сама казалась чистой. Будто бы светлые волосы венчали ее маленькую головку, словно нимб, на иконах отличающих святых. Конечно, она вовсе не была такой, но Корбер желал обманываться.       — О том, что у меня на душе?       Скрытые за шелковыми перчатками пальцы Эны Стаффорд сжали ладонь Корбера.       — Я знаю, что это вы убили Грисса. Догадалась. Левит бы просто не стал этого делать.       Корбер почувствовал, как по спине прошел мерзкий холодок. Он испуганно обернулся к Эне Стаффорд, даже не зная, что сказать и как оправдываться. Нет, нужно было сейчас все отрицать. Наврать ей с три короба, только бы она отказалась от своих подозрений, но отчего-то ни одна здравая мысль не спешила приходить в голову.       Эна поджала губы и положила ладонь на щеку Корбера. Теперь они смотрели друг другу в глаза, и он почувствовал, как сжимается сердце.       — Мне все равно. Я не выдам вас. Мы вместе скроем это от всех, слышите? Все будет хорошо, Корбер.       «Все будет хорошо»,— эхом отозвалось в мыслях. Корбер хмуро покачал головой, не найдя, что ответить. Сейчас в нем бушевал целый ураган страстей, обуздать которые и выбрать нужную линию поведения он был просто не в состоянии.       Тогда Корбер подался вперед и вдруг поцеловал Эну Стаффорд. Ее губы оказались мягкими и гладкими. Ничем не хуже тех, что Корбер знал до этого. На пару мгновений она замерла в нерешительности, но затем ответила на поцелуй, доверчиво прижавшись к своему будущему мужу.

***

      Свадьба традиционно прошла за закрытыми дверями собора, где священник обвенчал Эну Стаффорд и Корбера Этельберга при малочисленных свидетелях со сторон обоих Великих домов. Все проходило как в тумане, и более или менее осознать, что теперь они женаты, и Эна Стаффорд теперь действительно принадлежит ему, Корбер смог лишь на церемонии коронации.       Теперь в зале главного собора Альмэ собралось куда больше народа. В отличие от венчания, коронация всегда проводилась публично. Так, чтобы ни у кого не возникло сомнения в том, что трон был занят законно. Впрочем, учитывая всю историю короткой войны с Левитом, Корбер вполне мог заявить, что использовал право Силы, и тогда любые вопросы были бы сняты.       Они с Эной Стаффорд стояли на колени перед алтарем. Одетые в белое с золотой вышивкой, хотя через плечи и будущих императора, и императрицы были перекинуты красные ленты — традиционные цвета дома Этельбергов. Коронационное платье Эны Стаффорд, на удивление, хоть и могло показаться дорогим до вычурности, но все же шло ей. Традиционно церемониальные выходные платья жен правителей Альмэ шились по одному и тому же образцу уже многие года, полностью игнорируя веяния моды.       Тонкие плечи были обнажены, руки — полуприкрыты длинными рукавами. Украшенный жемчугом и золотой нитью лиф плотно облегал талию, тогда как юбка пышно спускалась вниз, плавно переходя в длинный шлейф. Волосы Эны уложили в высокую прическу, чтобы полностью открыть шею. Мундир Корбера сочетался с ее нарядом идеально. Тоже белый, ярко контрастирующий с алыми брюками и мелкими деталями, такими как манжеты и высокий воротник.       Священник закончил проповедь, а затем Корбер прикрыл глаза, почувствовав, как тот начертил на его лбу руну Святость смоченными в церковном масле пальцами. Следом помазали и Эну Стаффорд, после чего, наконец, в зал вынесли две короны. Корбер счел, что королевские для этого не годятся, а потому было приказано за считанные недели изготовить императорские короны. Копии тех, которыми венчали на трон правителей людей до эльфийского завоевания. Они казались тяжелыми, и когда символ императорской власти возложили на его голову, Корбер и впрямь почувствовал весь вес драгоценных камней, вставленных в золотую оправу.       Когда с церемониями было покончено, Корбер поднялся на ноги и, обернувшись лицом к наполненному знатью залу, подал Эне Стаффорд руку. Она приняла помощь. Корбер несильно сжал ее пальцы и повел вниз по ступенькам и дальше, к выходу из собора. Каждый раз, когда они проходили мимо очередного ряда, люди в нем опускались на колени, приветствуя императорскую чету. Хотя Эна Стаффорд не улыбалась, Корбер чувствовал, как она взволнована. Да и он сам готов был прямо сейчас выбежать на улицу, только бы избежать столь пристального разглядывания себя.       «Дурная примета что-то праздновать, пока траур не кончился»,— донесся до его слуха чей-то шепоток, и по спине Корбера прошли мелкие неприятные мурашки. Нет, он никогда не был суеверен, но сейчас очень боялся сделать хоть что-нибудь неправильно.