И в Канаде мы верим в мир

Спокойствие Аарона напоминает огромную глыбу льда, каких хватало во время Ледникового периода. И если ледник всё же движется, никому не захочется оказаться на его пути. Спокойствие Аарона похоже на спокойствие человека, который каждое утро ходит по одному и тому же маршруту двадцать лет. Или на спокойствие человека, который смотрит на одинокую ферму, вокруг которой на много миль ни души. Спокойствие Аарона — спокойствие человека, который приземлился после прыжка с парашютом и понимает, что всё уже закончилось. Спокойствие Аарона в какой-то степени похоже на спокойствие человека, который стоит в очереди двенадцать часов. Оно старается походить на ту невозмутимость, с какой наблюдают за своими хозяевами коты, но в то же время оно присуще крепко спящему человеку. Оно присуще и тому человеку, который твёрдо стоит на пляже лицом к морю, когда на него уже разгоняется волна, накроющая его с головой. И спокойствие Аарона — это спокойствие, когда, повалившись от волны на песок, заливаешься смехом, ловя спиной новые и новые волны. Со своим спокойствием Аарон может запросто застрять на подъёмнике в горах и четыре часа дожидаться приезда спасателей. С этим самым спокойствием Аарон может застрять даже на вершине колеса обозрения и всё это время любоваться красотами города. Аарон может в течение месяца терпеть ремонт соседей сверху. Аарон может терпеть котов, с приходом марта мяукающих на улице, что звук пробивается даже через закрытое окно. В конце концов, Аарон может терпеть Бена. Что он и делает, и отчасти потому, что другого выхода у него нет. Можно или терпеть Бена, или... Нет, вы всерьёз представляете свою жизнь без него? Спокойствие Аарона — материк, движущийся столь размеренно и с той силой, что возникают горы. Но спокойствие Аарона не железное. Ни его спокойствие, ни терпение, ни выдержка. Аарон умеет улыбаться. Улыбаться так, что и не сразу понятно, улыбка ли это; что едва ли увидишь улыбку шире, чем большинство людей считает своим повседневным вариантом; что множество времени делает это про себя. И тут главное — просто уловить момент. Иногда Аарон не может не смеяться, и тогда становится совсем не до спокойствия. Но не большую часть времени. Бен рядом с ним, так близко, что задевает его коленом, смеётся и сгибается пополам, как побитая жизнью бумага под шквалом ветра, а Аарон лишь ухмыляется и в удивлении вскидывает бровь. Не только Бен. Кто угодно. Не его вина, что чаще всего рядом с ним оказывается Бен. Множество вещей не вызывает у него должного удивления, и почти все — привычное, напоминающее стул, спокойствие. Аарон мог бы преподавать людям йогу, если бы не существовало возможности получить за это ковриком для йоги от Бена по спине. И всё равно он сохранит своё спокойствие. Спокойствие для Аарона — основа. Мышцы, кости, кровь, внутренние органы — уже то, что идёт следом. Аарон и не слишком представляет, как для него может быть по-другому. Со всегда невозмутимым лицом он поднимает свой взгляд на Бена, и Бен, подпевающий песне на радио, замолкает на полуслове. — Чего? — Ничего. Аарон и не думает улыбаться, но Бен, на секунду прикрыв глаза, остановившись на светофоре, опускает голову, чтобы волосы падали на глаза, и смеётся, так привычно слушая свой одинокий смех.