Незакрытые габариты

-… должен, понимаешь? Хватит вести себя, как ребенок! Что происходит, Антон? На его поиски ушло гораздо больше времени, чем предполагал Мартен. Задача усложнялась еще и тем, что очень многие в тот вечер жаждали пообщаться с ним. Об этом никто не предупреждает заранее, но Большой Хрустальный Глобус приносит не только удовлетворение и радость, но и накладывает некоторые обязательства. Один из побочных эффектов — излишняя востребованность. Пробираясь сквозь толпу, Мартен то и дело был вынужден останавливаться, улыбаться, кивать в ответ на поздравления, произносить парочку никому не нужных фраз и рыскать глазами по помещению. Наконец, он заметил его: сгорбленная фигура у стойки бара в самом углу. Пришлось извиняюще сжать плечи что-то щебечущей Доротеи и, растянув на прощание губы в фальшиво-виноватой улыбке, устремиться к Антону. — Мартен, ты оглох? Как еще объяснить тебе — я не хочу говорить с тобой! И так уже минут десять. Фуркад сидит на высоком стуле, боком к стойке, лицом к Шипулину, скрывая его от чужих глаз, но в то же время, отрезая любой путь к отступлению. Антон не смотрит на него, а лишь безостановочно крутит пустой бокал из-под коньяка — то в одну сторону, то в другую. И через каждые несколько оборотов повторяет: «Отстань от меня». — Я отстал от тебя еще в начале сезона. Ничего хорошего из этого не вышло. — Мартеееен… Твоя самоуверенность хороша только на трассе. Не думай, пожалуйста, что ты способен как-то влиять на мои результаты. Антон произнес эти слова неспешно, ровным тоном и снова погрузился в созерцание вращающегося бокала. Мартена тоже завораживало это кружение: бокал, лежащий на выпуклом боку, повиновался малейшему движению пальца. Капелька недопитого коньяка все еще плескалась в нем, как в ловушке — плавные, равномерные обороты удерживали ее в эпицентре и не оставляли в покое. Янтарное пятнышко останавливалось всего на секунду, чтобы затем вновь оглаживать стенки бокала. — Хорошо, — выдохнул Мартен и усилием воли оторвал взгляд от стеклянной карусели. — Пусть так. К черту все — гонки, медали, кубки. Просто… — Хэй, парни! Мартен, Антон, идите к нам! — это вклинился между ними подогретый спиртным Йоханнес. Ему на пятки наступал Тарьей. Младший Бё, раскинув руки, повис на плечах у обоих сразу, он приплясывал на месте, пытался согнать их со стульев и немедленно утащить за собой на танцпол, что-то зажигательно кричал, пересыпая свою речь норвежскими словами, обращался к брату и заливисто, запрокинув голову, хохотал. — Пойдем, хватит отсиживаться. Сегодня надо веселиться! — Мы веселимся, — салютовал пустым бокалом Шипулин и улыбался, глядя на возбужденного Йоханнеса. — Нет, — кричал тот, — вы не умеете! Пошли-пошли! Just dance! Угомонить его смог только Тарьей. Вовремя заметив, что все щедрые предложения Йоханнеса не вызывают у Мартена и Антона ни малейшего энтузиазма, он сгреб брата в охапку и потащил вглубь зала, приговаривая на ходу: «Оставь, им есть, что обсудить». Мартен видел, как вновь посерьезневший Антон, проводил сумасшедшую парочку хмурым взглядом, а затем вернулся к прежнему занятию. На Фуркада он не смотрел, а бокал зашел на новый круг. Мнительный Антон, подозрительный, как сотня шпионов, он наверняка сейчас раздумывает над последними словами Тарьея, ища в них подвох. Совершенно зря. Пожалуй, только слепой не заметил сегодня, как Шипулин прошел мимо, бесцеремонно проигнорировав обратившегося к нему Фуркада. Не увернулся, не отшатнулся, а словно проскользнул сквозь француза, вмиг неестественно побледневшего, оторопевшего от такой реакции. Конечно, все давно знали, что еще в начале сезона между хорошими приятелями пробежала черная кошка, не помешавшая им, тем не менее, общаться пусть и отстраненно, но приветливо. А тут такое… — К черту все, — повторил Мартен. — Просто вернись… Рука Антона нелепо замерла в воздухе. Он услышал это, произнесенное по всем правилам, «come back» и поднял усталые глаза на Фуркада. Рот Мартена, все еще хранящий отзвук широкого «э», был слегка приоткрыт, словно француз никак не мог решить, то ли повторить просьбу, то ли остановиться. Неожиданно растерянный облик Мартена напомнил Антону самое начало их взрослой карьеры. Сейчас Фуркад был очень похож на того смуглого юношу — весь в себе, прячущийся в своей скорлупе, чужак для всего окружающего мира. — Нет, — взмах руки, и бокал снова завертелся. — Роль твоего фаворита меня не прельщает. Тем более, что на нее набивается Фийон-Майе. — Ревнуешь? — позволил себе усмешку Мартен. — Не надейся. Просто дурацкая привычка все замечать и анализировать. — И что ты заметил на этот раз? — То, что ты слишком несдержан на язык. И не заметил, а убедился. Мартен подавился вздохом, огненная удушливая волна прокатилась по всему телу. В этот момент он как никогда сильно захотел схватить Шипулина за плечи, стащить со стула и со всего размаха впечатать в стену. Вместо этого он с глухим стоном повернулся к стойке и, тяжело облокотившись на нее, спрятал в ладонях пылающее яростью и обидой лицо. В уши фоном долбила музыка, но он ее попросту не слышал, окунувшись в воспоминания о тишине в номере, которая обрушилась на них после одной-единственной фразы. Проклятье — несколько слов лезвием рассекли и без того тоненькую нить, что связывала их, а Мартен даже не помнил, что конкретно он тогда сказал. Кажется, они обсуждали неудачный для обоих спринт и предстоящее преследование. Фуркад помнил, что был не на шутку расстроен своим плохим результатом, и уйдя с головой во внутренний анализ своего положения, просто-напросто отмахнулся от Антона. Пренебрежительно отозвался о шансах того на подиум. Да нет, совершенно четко дал понять, что ему победа нужнее. А Шипулин… ну что Шипулин? Строчкой выше, строчкой ниже — какая разница? Он пытался объясниться еще тогда. Затем с началом сезона извинялся, просил все забыть, но добился только худого мира и подчеркнуто вежливого общения. Мартен резко бросил руки на стойку бара и повернул к Шипулину искаженное укоризной лицо: — Я же уже извинился, все объяснил, перестал доставать тебя – все, как ты и хотел. Что еще? — Я говорил не о том случае. — Что? Что еще? — Последнее интервью. Про главных конкурентов, — Шипулин говорил глухо и отрывисто, горбился все сильнее. Осознание потрясло Мартена. Он не отрываясь смотрел на Антона во все глаза. Он сразу понял, о чем тот говорит. Его последнее интервью: в нем он назвал Йоханнеса и Шемппа своими главными соперниками, но не упомянул о Шипулине. Очевидно, что это высказывание еще раз подтвердило прошлогоднюю роковую фразу. Как глупо, ведь он вообще не хотел никого называть, но профессиональные журналисты умеют развязать язык. — Послушай, не обижайся. Не обращай внимания, ты же знаешь все эти интервью, всем нужен мой имидж — вот и все. Ну должен же я был назвать… — на последних словах Мартен осекся. — Хоть кого-то? — закончил за него Антон и рассмеялся, в изнеможении качая головой. — Ты же это хотел сказать? Фуркад молчал. — Просто надо было выделить кого-то, да? Чтобы возникла иллюзия конкуренции, — продолжил Шипулин жестким тоном, сжимая бокал в побелевших ладонях. — Ведь на самом деле у тебя нет соперников, кроме тебя самого, верно? А на всех остальных — плевать! Мартен медленно откинулся на железную спинку стула и долгое время пристально разглядывал Антона. — Да, именно так, — назло припечатал он. Не выдержав его взгляда, Шипулин отвернулся и аккуратно положил бокал на стойку в исходное положение. Резкий взмах рукой, и капелька вновь бешено заплясала в плену у стекла. На Фуркада внезапно навалилась вся накопленная за сезон усталость. Сил оправдываться и доказывать уже не было. Оставалось только упрямо просить. — Вернись, — на этот раз уже тверже, без сомнений. Словно в замедленной съемке он видел, как Антон качает головой, как его губы кривит презрительная, болезненная ухмылка. — А я никуда и не уходил, разве ты не заметил? Это ты взошел на новую вершину. А я все там же. Кругом назойливые голоса и визгливый смех. Его шею оттягивают все завоеванные медали, глобусы тяжелой ношей виснут на горбу, а самая главная победа – тот, чье присутствие рядом так необходимо, сейчас отказывается понять и поверить. Бокал заходит на новый круг. Мартен тоже. — Подожди. Послушай меня…