Незакрытые габариты

Губы плавя в такой ухмылке, Что на зависть и королю, Он наколет на кончик вилки Мое трепетное «люблю». И с лукавством в медовом взоре Вкус божественным наречет. И графу о моем позоре Ему тоже запишут в счет.

Вера Полозкова

Несмотря на почти десять часов сна, пол-литра минералки и три таблетки аспирина, меня все еще укачивало на волнах абстинентного синдрома. Я вышла из номера и тихонечко прикрыла за собой дверь, стараясь не разбудить безмятежно посапывающую Франциску. Гостиница уже начала наполняться вялым гомоном хорошенько погулявших спортсменов. Я натянула капюшон толстовки слегка подрагивающими руками и испуганным зайцем поскакала по коридору, надеясь, что мой путь к заветному номеру пройдет без свидетелей. Я направлялась к Мартену попрощаться, а если хватит храбрости, то еще и объясниться. Насчет вчерашнего. Хотя мне, в общем-то, и терять было уже нечего. А если совсем честно, то после вечера в Холменколлене вряд ли Фуркад мог заметить что-то удивительное в моем поведении вчера на закрытии. Это все звенья одной цепи. Там в Холменколлене я покорной овечкой дошла за ним до бара нашего отеля и осела за маленьким столиком в углу. Весь вечер Мартен потягивал маленькими глоточками эспрессо и едва успевал подливать мне чай. От волнения у меня пересыхало в горле, и я глушила чашку за чашкой, запивая свой позор. Невыносимо красивый и раздражающе спокойный Фуркад в первые пятнадцать минут, наверное, успел неоднократно пожалеть, что вообще позвал меня. Как и на прошедшей аудиенции, я с трудом могла сосредоточиться на разговоре, и Мартену ничего не оставалось, как развлекать меня рассказом о своей летней жизни в Норвегии. Через какое-то время, когда беседа прочно перекинулась на биатлон, а я перестала пялиться на его руки из-за ободка чашки, стало полегче. Я пришла в себя, и мы обменялись впечатлениями о чемпионате и короле Харальде. Меня постепенно наполняло умиротворяющее наслаждение от возможности вот так просто сидеть рядом с ним и болтать — я же именно к этому и стремилась, разве нет? И все было отлично, пока Мартен вдруг не заметил: — Лаура, ты как будто не здесь. О чем ты так напряженно думаешь? Я срочно попыталась нацепить на лицо маску удивления и взглянула на Фуркада. Его почти черные глаза поблескивали в полумраке бара, а губы растянулись в лукавой улыбочке. Внезапно я почувствовала себя подопытным кроликом. Ну конечно! Он все понял еще после аудиенции, а потом решил поиграть и убедиться. Гребаный азарт психологии победителя. Я выпрямилась и звонко стукнула чашкой о стол. — Об одном человеке, — четко разделяя слова, ответила я. — Который тебе нравится? Не прерывая зрительного контакта, я кивнула. — Биатлонист? — он чуть вскинул брови, игривая улыбка становилась все шире. — Симон. Симон Шеммп. Фуркад слушал меня с недоверчивым вниманием, пока я рассказывала ему историю своей тайной симпатии к коллеге по сборной. Описывала переживания и эмоции я очень убедительно, хотя бы потому что, в общем-то, и не врала. Все то, о чем я говорила, я испытывала в полной мере несколько месяцев, только не по отношению к Симону, а по отношению к сидящему напротив меня французу. Эта правдоподобность и сыграла со мной злую шутку. Мне показалось, что Мартен окончательно потерял интерес к нашей беседе, когда он, допивая кофе, небрежно поинтересовался: — Это чувство… Оно тебя мотивирует? — О да, — живо отозвалась я. — Ты не представляешь, сколько сил мне дала его победа в индивидуалке в Рупольдинге. И тут лицо Мартена озарила невообразимо теплая улыбка. Он несколько мгновений внимательно смотрел на меня, прежде чем проникновенно сказать: — Лаура, индивидуалку в Рупольдинге выиграл я. Я замерла с нелепо открытым ртом. Надо было срочно что-то сказать, перевести все в шутку, признать ошибку, наконец… Но я лишь с ужасом осознавала глубину своего провала и масштабы глупости. Время играло против меня, поэтому, когда я все-таки промямлила что-то типа «да, я перепутала», было поздно. Оставалось только скомкано попрощаться и сбежать, что я и сделала. Мы не общались с ним до последнего этапа. К королю меня больше не звали, завертелась обычная биатлонная жизнь. Лишь изредка мы скрещивались взглядами, я поспешно отводила свой, а Мартен ни на чем не настаивал. Осознание предстоящей разлуки обрушилось на меня так же внезапно, как и конец сезона. Опомнилась я уже после торжественной церемонии закрытия, когда нам раздали глобусы и напоили шампанским. В клубе мы с девочками оккупировали целый столик и, весело щебеча, предвкушали праздничную ночь. Что-то никак не давало мне покоя, скребло на душе — я глотнула виски, он прокатился огненной волной и приятно согрел желудок. На танцполе царствовала Доротея Вирер — вот уж она умела легко и непринужденно находиться в центре мужского внимания. До встречи с Мартеном, я тоже думала, что умею так. Наше время утекало сквозь пальцы, а он все так же маячил где-то вдалеке недостижимой целью. Я выпила еще, поморщилась и потянула девочек танцевать. Движения меня несколько взбодрили, я искрилась весельем, алкоголь в крови значительно раскрепощал, он заставлял меня хохотать во весь голос и, самозабвенно закрыв глаза, подчиняться музыке. Но стоило мне чуть оглянуться, и я видела его. Уж какое собачье чутье во мне развилось, я не знаю, но Мартена я без труда находила в любой точке клуба. В отличие от своего брата, он не был силен в танцах, поэтому со светской улыбкой прохаживался от столика к столику и попивал шампанское. Он явно знал, что ему до безумия идет темно-синий цвет — Дорен-Абер это тоже знала. Я провожала их тяжелым взглядом, когда в очередной раз паслась у барной стойки. Кровь, подогретая алкоголем и ревностью, стучала в висках, когда я видела его, что-то оживленно рассказывающего Мари. Легкий, с изящными манерами и обаятельнейшей улыбкой, он то и дело заливался смехом и чуть приобнимал ее за плечо. Их взаимный интерес, веселье, а главное вот эти почти интимные прикосновения добили меня окончательно. И я выпила еще. А ведь первым признаком опьянения стало, вдруг возникшее из ниоткуда, ощущение собственной неотразимости. Я вспомнила восторг полета во время своего чемпионского прыжка в пасьюте и вновь почувствовала себя королевой. В самый удобный момент, когда Дорен-Абер, наконец-то, отлипла от Мартена, меня словно кто-то подтолкнул в спину. Я подлетела к нему сзади и, тесно прижавшись, обняла за плечи. Запретное тепло его тела свело меня с ума, но я успела выдохнуть два слова ему в ухо: «Люблю тебя». Тут же руки Франциски потянули меня обратно на танцпол. Мое объятие не длилось и пяти секунд, Мартен даже не успел толком оглянуться, а все остальные ничего не заметили. А потом я с горя выпила еще. И еще. Пока не повисла безвольно на руках безотказного Арнда под аккомпанемент веселых подколок Бенедикта. Очнулась только утром. Прежде чем постучать я тяжело вздохнула, словно шла не к любимому человеку, а на казнь. Мартен открыл сразу же. Бодрый, аккуратно выбритый, благоухающий тонким парфюмом и ледяной свежестью. Я боялась представить, чем пахло от меня. — Как себя чувствуешь? — спокойно поинтересовался он, как будто и не удивился моему приходу. — Нормально? Я заметил, что ты рано ушла. Я молча покивала и прошлась по номеру. Что ж, хоть в его воспитании я не ошиблась. Под тактичным словом «ушла» подразумевался торжественный вынос моего тела прочь из зала на сильных руках Пайффера и Долля. — Уже собрался? — кивнула я на груду сумок. — Да, еще вчера. Только глобусы остались, — показал он рукой на свои трофеи, заботливо сложенные на кровати. — Водички хочешь? — Нет, — ответила я и замолчала. Какая водичка? Мне хотелось броситься ему на шею и умереть. Почему, ну почему он такой величественный, недосягаемый, правильный и возвышенный? И одновременно теплый и притягательный. Делает вид, что ничего не произошло, ждет от меня какого-то шага. А я даже под страхом межсезонья не знаю, что сказать. — Можно посмотреть? — отрешенно поинтересовалась я, глядя на рекордный хрустальный глобус. — Конечно, — отозвался Мартен, а сам углубился в телефон, выискивая там что-то. Я бесцельно крутила в руках глобус, ощущая его приятную тяжесть и холодную гладь, не замечая даже, что Мартен подошел ко мне вплотную и остановился за спиной. — То, что ты вчера прошептала, — правда? — услышала я его вкрадчивый голос совсем рядом. А дальше мы оба наблюдали за невыносимо долгим полетом глобуса, который предательски выскользнул у меня из рук. Так всегда бывает: сначала он падал очень медленно, а стукнулся об пол за долю секунды. Мы вскрикнули оба — я на немецком, Мартен на французском. Но смысл наших слов, похоже, был одинаков. Я оцепенела и в ужасе наблюдала, как Фуркад морщится и поднимает с пола свой трофей: в одной руке сам глобус, в другой — его маленький кусочек, отколовшийся от основания. — Мартен, — пролепетала я слезливо. — Мартен, прости меня. Я не знаю, как… Прости… Он поднял на меня растерянные глаза, полные совершенно детской обиды. У меня противно задрожала нижняя губа. — Давай я склею, — упавшим голосом предложила я. — Не надо, Лаура. Забудь, — Мартен взял себя в руки и поместил искалеченный глобус обратно в жестяную коробку.   — Я просто пришла попрощаться, — зачем-то сказала я и медленно поплелась к выходу из номера. Вот теперь точно терять было нечего. Уже у двери я обернулась и проделала пару стремительных шагов до Мартена. Обхватила его руками за талию и, как маленькая девочка, уткнулась в грудь. Он не двигался целую вечность, к счастью. А когда аккуратно высвободился из моих объятий, то взяв в ладони мое лицо, коротко чмокнул в лоб и ободряюще улыбнулся. — Иди, Лаура. Хорошего межсезонья.