Я - только чуть больше

Лондон со своими вечными дождями выглядел чопорным воплощением строгости после солнечного и заводного Лиссабона. Порчи, по всей видимости, не был сильно опечален их возвращением в Англию, ибо за эти два дня успел вдоволь наиграться с местными мальчишками в футбол, навестить любимую набережную при Тежу и слиться с этими пальмами, жарой и старыми друзьями. Так Дарио говорил. Мирон же был склонен включать в себе Станиславского. Как только вернулись, Фёдоров, как изголодавшийся бросился на чай. В Лиссабоне не было принято употреблять этот напиток, однако менталитет обеих стран возрос в Мироне привычку пить чёрный чай ну хотя бы раз в день. Поэтому он вытащил из дома Марту и, изменяя себе, позвал её в Вестминстер, где можно было найти какую-нибудь маленькую русскоязычную кафешку. Раз на раз не приходилось, конечно. — Ты решил меня окончательно доконать, — сказала она, однако при этом невозможно по-доброму улыбаясь. Мирон хохотнул. — Нет, решил себя, — исправил он, — А тебя всего лишь за компанию. — на это Марта расхохоталась, легко ударив Фёдорова в плечо. Когда друзья устроились за стоящим на улице столиком, Мирон попытался прислушаться. Фраз было мало, но всё же они звучали здесь. Хоть отдалённо, часто не неся всей широты смысла, с акцентом, с просьбами подсказать, но их можно было здесь услышать. Парень бросил взгляд на Марту и увидел, что она также внимательно слушает разговор двух сидящих неподалёку посетителей. На его лице появилась печальная улыбка. — Давай закажем что-нибудь, не то нас отсюда попрут, — он легко хохотнул. Девушка поддержала. Официант подошёл очень оперативно и, несмотря на отсутствие особой надобности, добро и обаятельно улыбался. Его бейджик гласил: «Andrew». — Андрей? — улыбчиво спросил Фёдоров. — Верно, — кивнул тот. — Мирон. — они пожали друг другу руки. — Мне, пожалуйста, просто чёрный чай. — А я буду сметанник, — как-то снисходительно к самой себе сказала Марта и опустила голову, когда улыбнулась. — Вам в чайничке? — уточнил Андрей. — Да, — кивнули ребята, и Андрей удалился. Заказ подали быстро, и Мирон тут же налил себе горячий и даже чуть ароматный чай. Горло приятно обожгло, а на лице появилась довольная улыбка. — Слушай, — вдруг позвал уплетающую сметанник подругу Мирон. — Фево? — жуя, спросила она. — У меня дилемма… Ты позволишь? — с улыбкой спросил Фёдоров, бросив взгляд на часть пирога, который Марта невозможно аппетитно ела. Та кивнула. — Дилемма вот, в чём, — забросив кусочек себе в рот, продолжил мужчина, — Ваня. — Та-а-ак, — протянула девушка. — Что на этот раз? — Я выяснил всё. Я за всё отомстил. Но не будь я собой, что называется. — Марта чуть нахмурилась, — Теперь я не уверен, что вообще нужен ему… — девушка резко и возмущённо уронила вилку в тарелку, вызвав громкий звон. — Ты тронулся? — невероятно серьёзно спросила она. — Какого чёрта? — Я так долго отсутствовал, — начал было аргументировать Мирон, но Марта его перебила: — Фёдоров, я всегда знала, что у тебя несколько своеобразный склад ума, — на полном серьёзно произнесла девушка, — Но давай так. — она внушительно подняла на него свой взгляд, чуть опалив зеленоватыми зрачками, — Представь, что ты невероятно долго бродил по лесу и ужасно проголодался. И вот, наконец, после долгих скитаний, ты находишь растущую прямо среди огромных колючек спелую, сочную ягоду. Да, ты наверняка знаешь, что она не ядовитая. И вот ты тянешься рукой сквозь эти колючки, которые царапают твою руку в кровь, но ты терпишь, потому что тебе нужна эта ягода любой ценой, иначе ты просто можешь умереть от голода. Ты достал её, она в твоих руках. Плюс ко всему ещё и издаёт невозможно яркий притягательный аромат. Но ты устал, руки слабы, и ты случайно выронил её прямо на землю. Как поступишь? — Мирон, что всё это время слушала подругу с закрытыми глазами, наконец открыл их и без раздумий ответил: — Конечно же подниму. — на лице Марты появилась удовлетворённая улыбка. — Тогда почему же сейчас ты поступаешь иначе?..

***

С шумом заработали двигатели, и весь салон наполнился волнительным напряжением. Мирон вытер об колени вспотевшие ладони и откинулся на своё сидение, крепко зажмурив глаза. Главное — не оборачиваться. Через полминуты уши закупорило неприятное покалывание, и Фёдоров погрузился в уплотнённый вакуум. Руками мужчина крепко сжал подлокотники и продолжал тяжело дышать через нос. Грёбанные эмоции накатили в миллионной степени. Мужчина опасливо подозревал данную реакцию, но не ожидал, что всё будет настолько. Настолько легендарным. Самолёт быстро набрал высоту, и Мирон сразу же торопливо сунул в уши наушники, попутно посмеиваясь над своей манией к символам; послышался детский нежный вокал — соло, переходящее в хоровой вокализ. Фёдоров вновь закрыл глаза и более не мог сдержать широкой улыбки. Слова, которые он знал наизусть, звучали теперь совершенно по-другому: невероятно трогательно и словно только для него. Будто эта песня была написана композитором и записана коллективом только, только для него одного. Не звучала никогда в самом злободневном для него, эмигранта, фильме, под которую они не выпивали у Жени на квартире, немо смотря перед собой в ступоре и объятиях ностальгии, нет. На всей планете эту песню не знал никто! Просто потому что она только для него, для Мирона. За одним простым словом множество прикипевших понятий и чувств, а почему — Фёдоров не знал. Никто никогда не пропагандировал, так что мужчина верил в шутки про врождённые стереотипные чувства сограждан к единому месту рождения. Особенно если в этом месте — Ваня. Чёрт, Ваня. Что он сейчас делает? Забыл или нет? Обижается ли? Примет? Мысль словно врезалась в мозг и прежде чем перешла в действие, была очень детально обдумана: Мирон взвешивал всё за и против, затем не мог решиться, но в итоге… Его собственные пальцы невесомо коснулись запястья ровно в том месте, где несколько дней назад, на главной улице Лиссабона Фёдоров впервые ощутил ту боль, которая раскалывает твоё существование на «до» и «после; Пальцы осторожно и нежно прошлись по руке, поглаживая и лаская; Мирон крепко сжал губы и вглядывался в собственные действия с огромной надеждой и сердцем, которое стучало на грани своих возможностей. Но касания сначала неуверенно, затем более ощутимо отозвались на его затылке, потом и на всей голове; Ваня гладил его очень осторожно и очень приятно. Мирон довольно зажмурил глаза и широко улыбнулся. Soon, Ваня.