Я - только чуть больше

N O W — Чёрт, ты… — Ваня кусал губу и странно хмурился, а затем внезапно опустил глаза, — Ты чёртов ублюдок, Фёдоров! — и больше не стеснялся: по-прежнему закусив губу, он приложил костяшки пальцев к правому глазу. Мирон же, наблюдая за юношей, олицетворял до крайности странную смесь эмоций: он сдерживал на лице широкую улыбку, но его блестящие глаза с каждой секундой влажнели. — Ваня… — Фёдоров как-то обессиленно протянул руки к его лицу, и весь его вид, каждая нотка его голоса давала понять, насколько глубоко в нём живёт образ Вани, в каком вселеннском масштабе ему важно обнять этого человека хоть сейчас, со второй попытки и убедиться наконец, что у второго всё хорошо. Они горячо соприкоснулись лбами; движение на всём пути сопровождало тяжёлое дыхание Евстигнеева, который при очередном сглатывании издавал заглушенный и почти детский всхлип. — Твои руки… — вперемешку со слезами и улыбкой вдруг произнёс Фёдоров, кивая на тонкие израненные запястья. — Ну помолчи ты хоть немного, — также сквозь болезненные шмыганья носом, чуть хохотнув, попросил Ваня. Мирон часто закивал, идентично посмеиваясь. Руки Рудбоя опустились на чужую поясницу и нежно притянули мужчину к себе, на что второй несдержанно чуть выгнулся навстречу. — Поцелуй, — вдруг совершенно неожиданно попросил Евстигнеев. В первые секунды Мирон чуть смешался от захлестнувших эмоций, но по глазам напротив всё же понял, что невыполнение просьбы грозит ему как минимум смертью. Поэтому он нежно припал к губам визави, а дальше испытал абсолютно новые для себя ощущения. Мирон почувствовал некую невинную неуверенность: он не прикасался к этим губам так долго, что хотелось погрузиться в то блаженство, которое они могут дать, словно осторожно смакуя каждое движение, каждую эмоцию, чтобы ненароком не осушить эту чашу одним глотком, поддавшись жажде. Однако потом, когда понимаешь, что этот вкус, это влечение, перерастающее в манию, не способно истощиться никакими временными рамками, никакими километрами и никакими обидами, кидаешься с помутневшим сознанием, будто изглодавшись. Уже настигшая молодых людей страсть стремительно переросла в ярость, почти что агрессию, до того желание то ли обладать, то ли отдаться захлестнуло бесновавшийся разум полностью. Когда молодые люди отстранились друг от друга, Ваня, тяжело дыша, напрямую доложил: — У меня родители и Лина. — У меня номер, бронь на который истекает через час. — глаза Рудбоя зажглись пугающим огнём: — И мы типа всё ещё здесь?

***

Евстигнеев всегда был уверен, что такие сцены могут происходить только в комедийных скетчах или банальном порно, однако это то, что происходило с ним сию же секунду: Они отворили входную дверь наугад, вслепую почти что, ведь оторваться друг от друга было не тяжело. Невозможно. Мирон, ногами несколько раз зацепив не то лежащий в прихожей чемодан, не то какие-то мелкие вещи, всё же сумел очутиться в спальне, куда за ним слепо следовал Ваня. Опустившись на кровать, где естественным образом оказался и Рудбой, Фёдоров, будучи снизу, вдруг застонал и оказался во власти судороги, которая прошлась по его телу, едва Ваня успел коснуться губами его шеи. Не успели рецепторы Евстигнеева отреагировать на столь эмоциональный всплеск, как послышался тяжёлый грохот. Мирон слабо захохотал: — Кажись, я задел ногой ночник. — Придурок… — улыбнулся Ваня. Но тут же оказался вдавленным в матрас, а затем повёл шеей, когда ощутил, как сильные пальцы сжались на его гортани. Губы же в это время аккуратно ласкали его лицо. Мирон, выпрямившись, чуть ли не отрывая от ткани ни в чём не повинные пуговицы, начал расстёгивать свою чёрную рубашку; Ваня, восприняв это как призыв, тоже избавил своё тело сперва от длиной мантии, а затем и от малиновой футболки. Второй стон принадлежал, несомненно, Рудбою, ведь губы Фёдорова отныне обитали на чужой груди, медленно передвигаясь к животу. Когда Мирон коснулся Ваню через джинсовую ткань, то ясно проследил, как второй, откинувшись головой на кровать и заскулив сквозь зубы, успел перехватить собственные рефлексы и сжал в кулак дрожащие пальцы, которые уже неосознанно потянулись к чужому затылку. Мирон ухватился за его ремень, намекая на то, что это меньшая вещь, которую он сейчас хочет на нём видеть. Ваня дышал так, словно был рыбой, которую выкинули на берег; Мирон почувствовал, как у него запылали щёки, когда он увидел, как головка Ваниного члена упирается парню куда-то в район пупка. В горле от чего-то пересохло, ведь Фёдоров отлично представлял, до чего чувствителен сейчас Ваня и что он испытывает. Тогда Мирон склонился над чужим пахом и, не дотрагиваясь до плоти руками, обдал чувствительный орган своим горячим дыханием. Ваня на это отозвался скулежом и приподнял бёдра, не в силах себя контролировать. Когда Фёдоров провёл языком от самого основания к головке, Ваня издал плаксивый стон и вдруг прихватил губами собственный согнутый палец. Мирон и представить себе не мог, что в Рудбое вообще могла обитать такая манерность. Потом же всё переросло в огромный и тяжёлый ком сплошных урывков: ничего конкретного, а только лишь стоны, вздохи, шёпот, пальцы — туман из них и какая-то агония, испытать которую можно лишь благодаря одному рецепту. Реальность чуть приобрела очертания в тот момент, когда Фёдоров откуда-то вдруг достал презерватив. Ваня, увидев это, чуть приподнялся: — Да ну, — просто сказал он. — Ну… Да. — чертовски сложно соображать, когда вся твоя кровь уже как час отлила от мозга. — Я не хочу, — сказал Евстигнеев и немного нахмурил брови, — Хочу чувствовать тебя без него. Полностью. — Ваня… — вести диалог было очень тяжело, ведь потребность в оперативности принятия решения была просто колоссальной. — Ты, верно, боишься стать папочкой? — эту фразу Рудбой произнёс таким одновременно и игривым, и стёбным тоном, что Мирон не смог не хохотнуть. А потом поднял говорящий взгляд на партнёра. Ваня, конечно, всё разобрал, но обида ни на секунду не проявилась на его выражавшим трепет лице. Когда их взгляды встретились, губы Евстигнеева идентично нашли губы визави. — Верь мне, — почти беззвучно попросил Ваня. Мирон шмыгнул носом, а затем поднял открытый взгляд в глаза напротив. Когда мужчина решительно кивнул, их рваные тени, отбрасываемые на ковёр благодаря ночным фонарям за оконным стеклом, наконец слились воедино.

***

— Не хочу даже знать! — Да попробуй, заебал ломаться, — в тон смеялся Ваня, сидящий на кухне без футболки, в одних чёрных облегающих джинсах. Рудбой по какой-то причине любил пить обычный чёрный чай с молоком, Мирон же такие отечественные эксперименты просто терпеть не мог. Ну не его. На самом же деле, утро у них получилось довольно странным: сначала чуть неловким, а далее у Фёдорова создалось впечатление, что так будто было всегда, и это самое привычное и обыденное, что вообще может происходить с ним. Однако в данный момент, когда Мирон смотрел на Ваню, чьей идеей фикс было напоить начинающего артиста адской смесью молока с чаем, у него был такой вид, словно близость этого злополучного напитка волнует его сильнее, чем номер, за который придётся переплачивать. Тяжело вздохнув, Мирон всё-таки сделал самый маленький глоточек, который смог и, зажмурившись, проглотил. — Ой, актёр блять, — с улыбкой покачал головой Ваня, на что Фёдоров коротко рассмеялся: — Сделай-ка мне бутер за мои страдания. — Рудбой встал из-за стола и шуточно раскланялся. Мирон ненадолго увлёкся на процесс «приготовления» прекрасных утренних бутербродов, поэтому когда Ваня взялся резать колбасу, немного напрягся; лезвие проходилось в опасной близости с фалангами Евстигнеева. Когда же на кухне раздалось яростное: — Ай, блять, ёбанный сука нож! — Фёдоров рефлекторно зажмурился и представил к губам собственный указательный палец, ожидая почувствовать на себе чужую жгучую боль. — Извини, honey. — Ваня в воздухе поймал руку Мирона и скорее рефлекторно, чем умышленно прижал к своим губам. Фёдоров же вдруг тяжело сглотнул и смотрел на Рудбоя немного потерянным и изумлённым взглядом. — Что такое?.. — настороженно спросил второй, когда поймал этот взгляд. — Я… — Мирон повторно сглотнул, затем как-то неловко высвободил свою руку, чтобы пройтись ею по бритому затылку. — Что? — нетерпеливо и взволнованно повторил Ваня. Мирон наконец устремил на него взгляд, в котором так странно скакала смесь противоречивых эмоций. Фёдоров поддерживающе обхватил партнёра за плечи: — Я больше не чувствую, Ваня. — Евстигнеев, не разрывая напряжённого зрительного контакта, медленно опустился на корточки перед сидящим Мироном и плохо скрывал тревогу: — То есть, как? — его зрачки по-прежнему боязно бегали по родному лицу. Фёдоров также опустошённо пожал плечами, а затем без слов демонстративно прошёлся пальцами по своей щеке; Ваня потерянно прикоснулся к своему лицу и перевёл отрешённый взгляд в пол. Ничего. Рудбой вдруг порывисто поднялся и направился к подоконнику, где лежала пачка сигарет. Молча закурил и, чуть морщась, выдохнул сероватый дым. — Эта хуйня типа сказала нам, что у нас всё? — закусывая чуть подрагивающую губу, сквозь усилие спросил Ваня, не глядя на партнёра. Тот мгновенно встрепенулся, словно отряхивающаяся птица: — С ума сошёл?! — на его лице вдруг неуместно показалась широкая-широкая улыбка, а он сам за долю секунды оказался рядом: — Мы наоборот доказали мифологии, что больше не нуждаемся в присмотре и контроле со стороны. — Ваня недоумённо нахмурился. — Признаю: чай с молоком был самой ублюдской идеей… — Подожди! — оборвал Фёдоров, — Знаю, прозвучит безумно, но разве может быть что-то безумнее того, что мы уже пережили? — когда Мирон получил в ответ взгляд, который выражал беспокойство и моральные метания, то молча забрал из его рук сигарету и коротко бросил: — Присядь. Тебе пора ментально познакомиться с бабушкой Порчи и событием, с которого всё началось.