Спектр

Идти пришлось не долго. По крайней мере, ей так казалось. Красновласая совсем, кажется, забыла, что за собой за руку тянет уже уставшего маленького ребенка, который совсем не поспевает за ее быстрыми размеренными шагами. За своими мыслями она совсем забыла о девочке, а когда вспомнила, уже стояла у подъезда знакомого дома. Женщина тяжело вздыхает и мысленно прокручивает в голове дальнейший разговор. М-да, не очень перспектива получается. Ржавые петли двери противно скрипят, бьют по барабанным перепонкам, заставляя поморщиться и скрипнуть от негодования зубами. Ну сколько здесь народу живет и ни одна паскуда не может смазать петли. Женщина недовольно ведет плечами, поднимаясь по замызганным ступеням на третий этаж. Свинство, а не современное общество. Знакомая дверь появляется совсем внезапно, и женщина думает, что оно всегда так получается: пиздец приходит тогда, когда его совсем не ждали. Вздыхает тяжело и стучит кулаком по лакированной поверхности двери, почти такой же, как и напротив, только менее потрепанной. Она напрочь игнорирует дверной звонок, прекрасно зная, что тот не работает, а у хозяев руки не из того места растут, чтобы его наконец-то сделать. Проходит несколько минут, девочка за спиной переминается с ноги на ногу, а красновласая начинает медленно закипать, что ей совсем несвойственно. Со свирепым выражением лица женщина стучит уже ногой и стоит ей только выдохнуть, чтобы привести лицо в порядок, несчастная дверь тут же открывается и над порогом включается лампочка. Стоящий напротив подросток — пока еще не мужчина, однако скоро им станет — недовольно хмурит брови, глядя на пожимающую плечами женщину с едва заметным виноватым выражением лица. — Дома никого больше нет? — спрашивает тихо. Мальчишка хмурится, но кивает, покорно пропуская гостью внутрь. Смотрит на нее выжидающе, надеясь получить разъяснения, и выглядит точно нахохлившийся воробушек. Спортивные штаны на худых бедрах съехали, открывая взгляду тазовые косточки и женщина с удивлением понимает, что парень хорош собой. Растрепанные огненные волосы — даже на вид как колючки, падающая на глаза челка и вечно уставший, совсем не юношеский взгляд желтых глаз. Парень совсем не выглядит на свои девятнадцать с этим странным взглядом старика, веет от него какой-то внутренней силой, что заставляет красновласую проникнуться к нему какой-то долей интереса пополам с уважением. Парень борется за свое до конца. — У меня тут к тебе дело есть, — произносит женщина после того, как Анну удалось уложить спать, что, конечно, много времени не заняло: ребенок и так был на пределе и просто рухнул на кровать, забывшись крепким сном. — Интересное дело. — Для тебя или для меня? — усмехается парень, вытаскивая сигарету из пачки и толкая ее, пачку, по столу в сторону красновласой. — И то, и другое, — неопределенно качает она головой. Парень несколько секунд прожигает ее странным взглядом перед тем как щелкнуть зажигалкой и прикурить сигарету. Недовольно хмурится, шлепая босыми ногами по паркетному полу маленькой кухни. Казалось даже, для двух человек она слишком тесная, однако вдвоем они смогли прекрасно разминуться. — По пиву? — А давай, — женщина усмехается, вдыхая едкий дым, морщась. Что поделать, его сигареты она не любила. Парень бросает ей холодную банку через плечо, рыская в видавшем времена и получше белому другу, будто пытается там найти какие-то продукты на бутерброды. Красновласая хмыкает, затягиваясь в последний раз и сминая бычок в пепельнице. Послышался хлопок и двое с наслаждением втягивают алкоголь. Женщина со стуком ставит банку на грязный стол, облокачиваясь о него и прикрывает глаза, проговаривает: — Я не просто так привела ее тебе. Подросток отрывается от банки и переводит флегматичный взгляд на нее. Пожимает голыми плечами и приподнимает одну бровь в немом вопросе, заставляя женщину устало вздохнуть и откинуться на спинку жалобно скрипнувшего стула. — Все не так просто, Микото. Названный не спрашивает, лишь хмыкает. Женщина всегда говорила загадками, странно-заумными речами, что хрен ее поймешь. Хотя, какая она женщина? Больше двадцати трех ей не дашь. Одна проблема, что больше двадцати трех ей не дашь на протяжении нескольких лет. Микото не знает, почему так внимательно вглядывается в знакомые и совсем не меняющиеся со временем черты лица, следит за каждым знакомо-незнакомым движением, настолько плавным и отточенным, что становится не по-себе. Одна даже курит не так, как все в ее возрасте, словно это — давно заученная привычка. Кариэль — самое странное существо, что Микото когда-либо встречал. Не похожая ни на кого другого, говорит не так, эмоции не такие, движение не такие, она даже одевается не так, как все стальные. Просто и не броско. Возможно, так женщина хотела бы выглядеть, однако меняет все яркий цвет волос и разноцветные глаза. Микото знает, что с глазами этими не все так просто, буквально кожей чувствует за много лет сосуществования под одной крышей; что со шрамом этим, пересекающим правую сторону красивого молодого лица, тоже нечисто, чувствует, но на прямые вопросы Кариэль никогда не отвечала. Лишь усмехнется немного даже зло, потреплет всегда холодной рукой по волосах и уйдет в свою комнату, так ничего и не сказав. Наверное, Микото даже привык к этой недосказанности и в то же время негласному доверию. Женщина приходит и уходит, всегда неожиданно, но очень метко. — Останешься на ночь? — Микото задает дежурный вопрос, хотя давно знает на него ответ. Казалось бы, смысла спрашивать нет, но что-то всегда заставляет, точно подталкивает его сделать это, стоит только ей появится в этой квартире, может, внутренне надеясь на другой ответ. — Нет. Ну вот опять. Кариэль уходит, напоследок привычно потрепав по голове. Правда, это ничего, что теперь ему приходится нагибаться, чтобы эта бестия могла дотянуться до его головы и зарыться тонкими холодными пальцами в жесткие волосы. — Присмотри за Анной. Микото лишь кивает, ведь спорить нет никакого смысла.

***

Мальчишка лет десяти утирает кровь из носу рукавом потрепанной клетчатой куртки, плетясь по безлюдной дороге, шаркая давно порвавшимися подошвами стареньких ботинок. Он идет и не замечает презрительных взглядов попадающихся ему на пути людей, брошенных в его сторону. Мальчишка только что навалял малолетним придуркам, вечно его задирающим, а пара ссадин на лице и руках и разбитый нос — это так, ерунда. Правду ведь говорят, что на нем все заживает, как на собаке. Только взгляд желтых глаз совсем не детский, смотрит мальчик затравленно из-под уже насквозь мокрого капюшона куртки, совсем как дикое животное. Он прекрасно понимает, что идти в таком состоянии домой никак нельзя, однако на улице холодно, да еще и дождь разгулялся и мальчик понимает, что выбор у него невелик. Терпеть побои матери или же погулять и схлопотать болезнь и потом плестись в таком состоянии в школу? Наверное, он все-таки выберет второе. Заночует где-нибудь на оставшиеся в кармане деньги и вернется на следующий день. Мать ведь совсем не заметит его отсутствия за своим очередным ухажером. Мальчик смаргивает влагу, мельком утешая себя, что он совсем не плачет, что это просто дождь и в глаз, наверное, что-то попало, он ведь мужчина. Мужчины никогда не плачут, как бы больно и обидно им не было. Обиду на мать ребенок затаил давно, еще с того первого раза, как она сказала ему такое жесткое и обидное «неблагодарный говнюк!» и впервые ударила по лицу, стоило ему только спросить, что это за незнакомый мужчина хозяйничает в их доме. Может, мальчик мать и любил, но до того момента, как она не начала бить его с завидной регулярностью, перестала обращать на него внимание, полностью посвятив себя мужчинам, которые ходили в их дом, как через проходной двор. Ребенок закрывался на кухне, брошенный всеми и мечтающий о том, чтобы это все наконец прекратилось. Мать просто перестала заботиться о нем. И вот сейчас, идя со школы намного позже положенного времени, избитый избалованной шайкой детишек, которые то и дело обливали его грязью с ног до головы, но сумевший дать отпор и избив в отместку всех четверых, мальчик чувствовал удовлетворение. Настолько, что не чувствовал боли в разбитом лице и домой возвращаться ему совсем не хотелось. Стало просто все равно. Пле-вать. Слышится визг тормозов. Ребенок как завороженный поворачивает голову в сторону, видит перед собой несущийся на него грузовик, перекошенные священным ужасом лица немногих прохожих. И не успевает ничего сделать, ни о чем подумать, как его с силой дергают за шкирку в сторону, да так, что из глаз искры посыпались и воздуха стало катастрофически не хватать, заставляя закашляться. Когда шум в ушах стихает и удается различить грубый, но все равно озабоченный мужской голос, видимо, водителя, ребенок поднимает глаза. Мужчине отвечает мягкий женский голос и мальчик думает, что это конец. Сейчас на него накричат, узнают, где он живет, а если не скажет — так отведут в участок и злые дяди будут разбираться с ним, звонить маме, та придет и будет сильно на него кричать и много бить. Говорившая женщина затихает и все так же за шиворот тянет зажмурившегося ребенка вон из проезжей части. Отводит куда-то в сторону, не замечая прохожих, которые только что с ужасом наблюдали за мальчиком, а вот уже бегут по своим делам, ведь ничего интересного все равно не случилось. Женщина отводит мальчика за угол, сбрасывает мокрый капюшон с головы и натягивает свою шапку ему едва ли не на самый нос. Ушам тут же стало тепло и ребенок поднимает глаза на свою спасительницу. Такие же, как у него, огненные волосы. Совсем еще молодое лицо выражает ледяное безразличие, а разноцветные глаза смотрят прямо в упор, будто видят насквозь. — Глупый маленький человечек. И мальчишке бы возмутиться, вот только слова в горло совсем не идут. Женщина вздыхает, расстегивает свой старенький теплый черный плащ, снимает и перебрасывает через руку, после чего стягивает с себя шерстяную кофту, оставаясь в одной белой футболке. Набрасывает на плечи плащ, зябко поежившись и, резко чваркнув собачкой тонкой клетчатой куртки ребенка, бросает ту куда-то в сторону и натягивает на мальчика шерстяную, веселого синего цвета кофту. — Берешь меня за руку, залазишь мне под куртку и ни слова не проговариваешь, — едва ли не командирским тоном говорит-приказывает женщина. И у мальчика нет сил и желания, чтобы ослушаться. Его совсем не волнует, что эта тетя может с ним сделать что-то плохое, ведь только что она его спасла, верно? — Эй, — неожиданно говорит она спустя несколько долгих минут, когда они ждали зеленого света светофора. — Как твое имя? Мальчик несколько секунд смотрит на нее в упор, не верит своим ушам, а после лицо его озаряет едва заметная улыбка. — Микото.