Спектр

Кариэль открывает глаза и первое, что попадает в поле ее зрения: ходящая из стороны в сторону вычурная люстра. Усмехается про себя, поражаясь тому, что около шести лет назад она так же нашла себя лежащей на диване в баре, и точно такая же люстра ходуном ходила перед ее глазами. Но все это в прошлом. Друзья Микото ее не помнят и вряд ли это когда-либо произойдет. Она смотрит в потолок, пока черные круги перед глазами не проходят, садясь на узкой кровати. Обхватывает закружившуюся голову руками, подавляя приступ тошноты, в то время как сильная рука хватает ее за плечо. Поднимает голову, чтобы столкнуться взглядом с ничего не выражающими желтыми глазами. — Что происходит? — выдыхает женщина хриплое, с трудом узнав свой собственный голос. Суо лишь качает головой, поднося стакан с холодной водой к ее губам. Кари смотрит на него еще несколько секунд, принимая питье. — Спасибо. Король пожимает плечами, уходит куда-то на несколько минут, а после возвращается со стопкой чистой одежды. Кари с удивлением находит взглядом свою старую рубашку и микотовские джинсы. Усмехается и, поднимаясь на ноги, отворачивается. Сбрасывает с себя любимый синий свитер и потрепанные черные брюки. Чистая, но все равно отдаленно пахнущая старостью одежда приятно касается холодного тела. Великоватые мужские джинсы она подтягивает ремнем, немного подкатывает, чтобы они не волочились и не мешали при ходьбе. Попутно собирает волосы в небрежный высокий хвост и снова оборачивается к все так же не отрывающему от нее безразличного взгляда мужчине. Смотрит на него несколько секунд, после же лишь потупив взгляд. Поджимает губы, не в силах сказать что-то из-за сдавившего горло спазма. Казалось, она вот-вот рухнет от внезапно накатившей слабости, но горячая рука не позволяет этому произойти. Микото крепко, но бережно прижимает Кариэль к себе, зарывшись носом в мягкие красные волосы. Женщина вздрагивает и обхватывает его тонкими руками, комкая футболку на чужой мощной спине. Зажмуривается и дышит прерывисто, подавляя в себе нарастающий приступ паники и какой-то апатии. — Ты молодец, — она вздрагивает от звука его хриплого голоса, немного отстраняется, но все так же не глядя в эти желтые хищные глаза. — Но благодарности от меня не услышишь. — Я знаю. Голос ее не менее хриплый, а все тело начинает отчего-то трясти. Женщина крепко зажмуривается, до цветных кругов, но жжение в глазах все не проходит. Суо кладет большую ладонь ей на макушку, растрепывая и зарываясь пальцами в огненные волосы. Усмехается чему-то своему. Она не изменилась. Какой была почти шесть лет назад, такой и осталась. Это в нем изменения довольно заметны: Микото возмужал, стал очень красивым мужчиной со своеобразной прической, но взгляд… его взгляд стал точно таким же, каким он был у нее. Безразличным, не отражающим ни единой эмоции, каким-то тусклым. Ее уход сильно по нему ударил. — Прости меня, — шепчет женщина тихо, одними губами. Отстраняется немного и тянет его на себя. Несколько секунд колеблется, но после приподнимается на носочках и оставляет на щеке короля невесомый холодный поцелуй. — Прости. Кариэль обмякает внезапно, и Микото ловит ее потяжелевшее тело, крепко прижимая к себе. Смотрит на перекошенное меловое лицо пустым взглядом и понимает, что так, как раньше, больше никогда не будет.

***

В баре шумно и оживленно, впрочем, как обычно. Все пьют и веселятся, разделяя между собой радость от возвращения короля, их предводителя, их персонального солнца. Женщина сидит в самом темном углу, чтобы взбалмошные мальчишки ее не заметили и наблюдает за ними со стороны, изредка подливая себе отменнейшее вино в пузатый бокал. Микото за барной стойкой слушает причитания рыжего паренька, этакого воробушка, с легкой полуулыбкой, а Изумо в который раз надраивает бокалы и глаза его едва не светятся от переполняющей его радости. Она понимает, что для полного счастья друзьям не хватает светловолосого паренька. Того самого, что прицепился к Микото со своим «Король!» и на которого она потом за это и вызверилась. Женщина прикрывает глаза, понимая, что это невозможно. Она не всесильна, возвращение короля и так по ней вдарило со всей силы, времени остается все меньше и меньше. Тем более, что возвращение Тотсуки понесет за собой ужасные последствия. Неизвестно, что будет, потому как подобное она еще не проворачивала, но и так чувствуется, что реальность трещит по швам. Смерть недовольна: как же, ее обдурила какая-то девка, забрав из ее владений короля. Кариэль усмехается, вспоминая сон почти семидесятилетней давности. Прикрывает глаза, погружаясь в воспоминания и откидываясь на спинку стула. Под закрытыми веками мелькают образы, останавливаясь на старом друге, который так ей когда-то нравился. Сейчас же она его просто ненавидит. Адольф заслужил смерть, а вот Клаудия — нет. И всегда, стоит только Кариэль вспомнить, как именно Сланец «наградил» ее этой чертовой силой, перед глазами появляется улыбающееся лицо милой Клаудии. Которая была, как мать. Которая заботилась так же, как она в свое время заботилась о Микото. Которая всегда была добра, что бы она — тогда еще маленькая Эль — не вытворила. Она открывает глаза и печаль едва не топит сознание в своих холодных водах. Ничего, еще недолго осталось. Маленькая беловолосая девочка проводит ее внимательным малиновым взглядом, стоит только женщине резко подняться и скрыться из поля зрения. Почувствовав неладное, поднимется следом. Однако горячая большая ладонь Красного тут же опуститься ей на макушку, предупреждающе удерживая на месте. Анна вздрогнет, поднимая голову и смотря в желтые глаза, в то время как король лишь едва заметно качнет головой, заставляя девочку остаться на месте.

***

На улице холодно и дует противный пронизывающий да самого мозга костей ветер. Однако фигуре, закутанной в длинный черный плащ, на это, казалось, было совершенно плевать: она все так же не сбавляя шага размеренно шла навстречу ветру, приближалась к мосту. Глаза ее не выражали никаких эмоций, однако в душе то и дело вспыхивала глухая боль. Апатия и эта самая пожирающая сознание боль теперь были ее вечными спутниками. Женщина бредет, не разбирая дороги, совсем не обращая ни на что внимание. Думает о том, что поступила правильно, но колокольчиком в голове звенит предупреждение: еще недолго. Благо, что она успела сделать самое главное. То, ради чего, наверное, существовала столько десятилетий. Она вздрагивает, когда кто-то хватает ее за руку, разворачивая. Моргает, но припорешенная снегом фигура в форменном мундире не исчезает, ясно давая понять, что это не видение воспаленного мозга, а самый что ни на есть реальный человек. — Чего надобно от меня вашему синейшеству? — выплевывает беззлобное, усмехаясь. Губы поддаются нехотя, медленно растягиваясь, совсем отвыкшие. За прошедшие шесть лет она ни разу не улыбалась. Мунаката напротив раздражен, отпускает рукав чужого плаща и резко поправляет на мгновенье сверкнувшие синим очки в красивой оправе. Сам он тоже изменился: ни чета тому задохлику, который только-только стал королем и не знал, что же с навалившейся властью делать. Прямая спина, казалось, будто мужчина палку проглотил; твердый, не менее прямой взгляд и полная уверенность, выверенность во всех движениях. Только вечно встрепанная челка осталась напоминанием о том мальчишке, беспочвенная ненависть которого ее лишь забавляла. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — голос у него глубокий, но жесткий, в нем то и дело прорезается сталь. Наверное, точно с такими же интонациями он отдает приказы своему клану, однако на нее это вряд ли подействует. На нее, которая уговаривала его отпустить себя, чтобы сила распределилась равномерно и ему не было так больно. На нее, которая видела его инициацию, видела его перекошенное болью лицо и помнит эти цепляющиеся за нее тонкие пальцы. Будто она была спасительным кругом. Хотя тогда, наверное, так оно и было. Сейчас же Мунаката снова чувствует ушедшее было раздражение и ненависть по отношению к женщине. И чувства эти настолько неожиданны, но в то же время даже приятны, что он неожиданно даже для себя ухмыляется. Для него, как для человека, который всегда руководствовался лишь трезвостью разума, отбрасывающего чувства на задний план, заталкивая их как можно глубже и уже едва не разучившись вообще хоть что-либо испытывать, эти ненависть и раздражение были как глоток свежего воздуха. — А что я такого делаю? — отвечает женщина и невольно вспоминает разговор с Дайкаку. Только вместо Золотого сейчас стоит Синий. И вместо удобных кресел вокруг — ледяная пустыня и огромный кратер под ногами. — Черта с два, — выплевывает насмешливое, гладя на проскальзывающие в этом холодном взгляде искорки раздражения. Хотела было продолжить, но не стала. Мунаката явно в этом не нуждается: своим дерзким выпадом она ясно дала понять свое полное безразличие и бездействие по отношению к происходящему. Ведь нового Красного короля сланец еще не избрал. Так чего же поднимать шумиху из ничего? Всего секунда, и около закутанного в теплый синий свитер горла оказывается лезвие меча. — Не вмешивайся в это. То, что ты делаешь, нарушает законы мироздания. — Останавливается на секунду, и во взгляде фиолетовых глаз что-то меняется, мелькает какое-то чувство, только Кари не успевает сообразить, что же это было. — Мертвые не могут вернуться. Последнее Мунаката проговаривает каким-то странным голосом и на короткое мгновенье рука его, сжимающая саблю, едва заметно вздрагивает. Кариэль поднимает на него взгляд и ей хочется спросить: «А ты не хотел этого?», но она сдерживает себя, понимая, что тогда стычки точно не избежать. Школа Ашинака — нейтральная территория, но это не значит, что после этого разговора Синий король не наплюет на все и просто не прибьет ее к чертовой матери. Так, как желал этого всегда. — Тебя не должно касаться то, что я делаю. — Выдает насмешливое женщина, а после продолжает, чем заставляет Рейши едва не перерезать ей горло: — Не лезь не в свое дело, будь так добр. Лезвие сабли на мгновенье блеснуло в лунном свете, но Кари даже не сдвинулась с места, отодвигая его в сторону двумя пальцами, как бы проговаривая этим небрежным жестом: «Не делай глупости». И верно, Рейши не знает всех ее способностей, кроме той, что он уже видел. — Что будет, если Суо захочет напасть на Ашинаку еще раз? — С чего бы ему? Кариэль наклоняет голову к плечу, чувствуя неладное. — С того, что Бесцветный все еще жив. Женщина смотрит на Синего несколько секунд. А после, подавляя в себе вспыхнувший интерес, снова криво, будто нехотя усмехается. Проговаривает ленивое и фамильярное, наклоняя голову к плечу: — Не ударился ли ты, часом, головой, Рейши? Во всегда спокойном взгляде капитана появляется ничем неприкрытая ярость. Не на то, что эта несносная женщина спустя столько лет так небрежно снова назвала его по имени, будто они хорошие знакомые, а на то, что смеет ему указывать, что, возможно, король может оказаться неправ. Женщина едва заметно вздрагивает, когда мужской голос со стороны окликает ее по имени, в то время как сам Мунаката переводит взгляд в сторону появившегося будто из-под земли правую руку Красного короля. Переводит взгляд на Кари, нахмурившись: — Только не говори мне… — Я его не знаю, — перебивает женщина едва не на полуслове и Мунаката снова усмехается, краем глаза замечая растерянное лицо бармена. Его взгляд и то, с каким надрывом он хватает ошарашенную женщину за руку. Усмехается и на ее выражение лица, на проскользнувшее на нем болезненное и еще какое-то выражение, только не успевает понять, какое же именно. Он разворачивается, пряча саблю обратно в ножны и снова поправляет очки. Назревает что-то грандиозное.

***

Кариэль смотрит на свое отражение и чудятся ей далекие отголоски прошлого. Горящий алым пламенем город, руины, горячая расколотая брусчатка и разворошенная лаборатория. Прикрывает глаза, но будто выжженное на внутренней стороне век видение не исчезает. Наоборот: будто издеваясь, память подбрасывает все в еще более красочных деталях. Казалось, за столько десятилетий самые болезненные воспоминания должны были смазаться. Но нет. Женщина хватается за голову одной рукой, второй же упираясь в раковину и резким движением дергает за ручку крана. Зашумевшая вода перекрывает ее болезненный стон. Она падает на колени на подкосившихся ногах, все так же продолжая цепляться пальцами за бортик раковины, совсем не замечая, что тем самым ломает себе длинные ногти. С силой, до крови закусывает губу, вцепляясь пальцами в волосы. Прислоняется лбом к холодной керамике раковины, пытаясь хоть как-то унять боль. Казалось, вот-вот ее мозг расплавится и вытечет через уши, но этого отчего-то не происходило. Кариэль как-то отстраненно думает, что за эти шесть лет следовало найти сильного стрейна-менталиста, который смог бы уничтожить ее сознание и боли наконец-то прекратились. С новым приступом она бьется лбом о ребро ладони, едва не задыхаясь: воздух едва поступает в горящие огнем легкие. Настойчивый стук в дверь возвращает ее к реальности, но женщина не может даже слова выдавить из сдавившего спазмом горла. Силиться подняться, но ноги разъезжаются в стороны на скользком плиточном полу, заставляя ее покачнуться и удариться затылком о бортик глубокой душевой кабинки. Спасительная чернота искрила красными всполохами и скрипом выбиваемой двери. Кариэль находит себя на полу ванной, когда кто-то прикладывает холодное мокрое полотенце к разгоряченному лбу. Едва продирает горящие огнем глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на лице напротив. Стоит только мутности пройти, вздрагивает. Желтая бездна глаз затягивает, а на дне зрачков так и читается беспокойство. Губы мужчины едва заметно шевелятся, но сквозь вновь нарастающий гул в ушах слов она совсем не слышит. — ...дыши, вот так, молодец, — голос хриплый и низкий, мягкий и обволакивающий. Но в то же время настолько участливый, со сквозившими нотками необоснованной боли, что женщина прикрывает глаза обратно, глядя на Микото сквозь мутную пелену непролитых слез. Пытается растянуть губы в улыбке, но это отчего-то не получается. — Ко… то… — едва выдыхает, потому что по горлу, кажется, водят наждачкой. Пытается поднять руку, чтобы прикоснуться к загорелой горячей щеке мужчины, но понимает, что получается едва заметно пошевелить пальцем. Он просовывает руку ей под голову, а второй хватает под колени, чтобы удобнее было держать и чтобы лишний раз не дергать названную мать. Каждое лишне движение всегда приносило ей боль, будь то его прикосновение или же легкий, дунувший из неосторожно незакрытого окна ветерок. Микото вздергивает ее на руки резко, наклоняясь вперед, чтобы женщина успела спрятать искаженное болью лицо у него на груди и подавить болезненный стон. Он старается не смотреть на ее лицо, относя маленькое легкое тело в комнату. Аккуратно, даже нежно кладет на кровать, стараясь как можно меньше ее дергать. Закатывает рукав ее рубашки и туго перетягивает все тем же лежащем на горячем лбу полотенцем. Исчезает из поля зрения на несколько мгновений, после возвращаясь уже со шприцем, просматривает на свет и, удовлетворенно хмыкнув, быстро и точно вводит женщине в вену. Она напрягается, но Суо вовремя зажимает уже было дернувшуюся руку. И стоит ему только вытащить шприц и отбросить в сторону, как Кариэль начинает судорожно хватать ртом воздух, дергаться и извиваться на кровати в агонии. Микото смотрит на ее мучения широко открытыми глазами, прыгает, нависая сверху и сжимая руками чужие запястья по бокам от ее головы, придавливает своим собственным весом. И понимает, что как и тогда, шесть лет назад, ему с ней не справиться. В такие моменты в Кариэль просыпалось нечто звериное: она кричала и извивалась, царапалась и кусалась, мышцы ее скручивало, она едва не рвала сухожилия, но все так же продолжая корчиться и вырываться, точно раненое животное. И в такие моменты она была наделена недюжиной силой. Она, бывало, запросто могла сбросить его с себя, но сейчас же лишь продолжала корчиться в муках. Размазанные по лицу кровь и слезы вызывали в Микото лишь глухую боль где-то в груди, заставляя его накрыть женщину своим собственным телом, придавить к кровати и обвить руками, точно веревками. Касается горячими губами ее лба, пытаясь успокоить и показать тем самым, что он все еще здесь, он рядом и никогда не уйдет. Микото был предан ей. Красновласая успокаивается спустя несколько долгих минут. — Кото, — шепчет едва слышно побелевшими губами. Названный вздрагивает от старой детской клички, но не отпускает. — Кото… не… помогло… вколи. Суо вздрагивает, когда ему с силой упираются в грудь тонкие женский руки. Приподнимается, глядя в ошалелые, блестящие разноцветные глаза, в одном из которых то и дело появляются стрелки. Кари выгибается, обхватывает его за колени ногами, прижимаясь плотнее в несвойственном порыве. — Пожалуйста. Микото. Ее залитое слезами боли лицо он обхватывает широкими ладонями, на периферии сознания ощущая мелькнувший огонек, прижимается лбом к ее лбу и прикрывает глаза. Суо тоже больно. Сколько лет это продолжается? Он хотел бы, чтобы боли наконец-то ее отпустили. И не сказать, что он не понимал, чем они вызваны. Вернуть Короля? Кариэль прыгнула выше головы в своей нежной материнской любви к нему и теперь расплачивается сполна. — Не могу, — шепчет он одними губами и женщина откидывается на подушки, глухо застонав. — Если вколю еще одну дозу, ты просто не выдержишь. — Я хочу жить, — проговаривает красноволосая четко и разборчиво, заставляя мужчину вздрогнуть. — Хочу жить как нормальный человек, Кото. Микото закрывает глаза, прижимаясь сильнее к ней. Прижимая к себе, обвивает горячими загорелыми руками это хрупкое маленькое, но полное несгибаемой силы воли тело. Кариэль проваливается в леденящую душу темноту под мелькающие огоньки под закрытыми веками. Ей казалось, что вот он — конец. Но ощущение Микото, дорогого ребенка, так и не пропало. Единственное светлое в это сплошной черноте.