Спектр

Дни медленно и лениво шли своим чередом, постепенно стирая границы недоверия и отчужденности, заменяя на что-то новое и странно-легкое. Кариэль не знала, не понимала, что происходит, но осознание того, что это что-то до ужаса странное, не покидало ее ни на минуту. И непонятно было, то ли ей от этого хуже, то ли от недостатка времени. Время. Это чертово время, которого снова не хватало, но за которым она более не гналась. Сама того не понимая, Кариэль просто устала от десятилетий скитаний, от вечных голосов в голове и от того, что ныне происходило. Меловое лицо Изумо напротив с натянутой улыбкой, банка с горячим кофе в руках, а в голове — ворох мыслей и чужих голосов, от которых так и не получилось абстрагироваться. Этот холодный, снежный зимний день мог бы располагать к каким-то более активным действиям, но отчего-то эти двое могли лишь шататься по улицам и пытаться хоть как-то наладить не клеющийся разговор. Кари о многом молчала, Кусанаги же — как истинный пример хорошего бармена — просто устал от всего и не желал давить. Он сам в себе еще не разобрался. Но женщина думает, что, скорее всего, когда его настигнет понимание происходящего, будет уже слишком поздно. Мысленно усмехается. Ну так и пусть. Они говорят о чем-то пространственном настолько, что фразы не оседают в памяти, лишь какие-то обрывки и ее такой живой сейчас смех, что сам бармен может лишь удивляться. Такая холодно-надломленная, такая странная, сейчас женщина смеется как-то гулко, но все равно задорно, будто бы пытается наверстать упущенное за всю жизнь. Говорит о чем-то, но слов он совсем не слышит, лишь завороженно наблюдая за таким подвижным сейчас лицом, вместо привычной гипсовой маски. Это так странно, но Изумо уже перестал удивляться странному. В голове мелькают какие-то странные образы, обрывки воспоминаний, за которые он пытается схватиться, но те все ускользают и ускользают. Не хотят поддаваться желаниям владельца. Кусанаги погружается в свои мысли. Настолько, что совсем не замечает, как они останавливаются у очередного автомата и женщина смотрит на него холодным, пристальным взглядом. Он не успевает схватить за хвост призрачный выцветший образ в голове. Не успевает связать его и ее. Кариэль наклоняет голову к плечу, но ничего не говорит. Скоро конец. Воспоминания возвращаются.

***

Удушливая жара, кажется, сейчас полностью ее поглотит. Воздух с трудом проталкивается в легкие, проходит по горлу будто битым стеклом, оседая на языке вязкой горечью. Женщина корчится в судорогах на кровати, а сидящий подле нее красноволосый мужчина с настоящим хаером на голове может лишь сильнее сжимать ее тонкую белую ладонь. Он что-то тихо-тихо говорит, побелевшие тонкие губы его едва шевелятся. Кажется, что-то о том, что нужно было предупредить, сказать все, как есть, но женщина его не слышит. Не хочет слышать. Микото прикрывает глаза и уходит на несколько долгих минут. Возвращается он уже с мокрым, пропитанным холодной водой полотенцем. Он садится за ней, в изголовье кровати, одним резким движением хватает женщину поперек груди и подтягивает себе, удобнее устраивая меж широко разведенных коленей. Кариэль никак не реагирует, лишь продолжает тихо поскуливать сквозь сильно сжатые зубы, совсем не понимая, что происходит, когда холодное мокрое полотенце шлепается на лоб, заставляя закрыть слезящиеся глаза от попавшей в них влаги. Она с трудом откидывает голову назад, на подставленное плечо, в то время как Суо лишь сильнее стискивает ее бока, переплетает ноги, максимально обездвиживая. Они мучаются так уже неделю. Чертову неделю, но, кажется, что прошло уже больше месяца, потому что Красный уже и не помнит толком, когда спал нормально. И когда нормально спала она. На Кариэль с каждым днем становилось все страшнее и страшнее смотреть: женщина исхудала, а лицо ее, и так не отличающееся буйством красок и здоровым румянцем, стало еще бледнее. Ярко-алые, пышные вьющиеся волосы неожиданно начали сечься и сильно выпадать, как-то резко тускнея, становясь оттенка грязной ржавчины, что обычно разъедает изжившее свое железо. Микото плотно зажмуривается, обнимая ее сильнее, прижимая к себе как можно ближе, едва не ломая кости, но понимая: иначе она сама себе все сломает. Сознание медленно пожирает черное отчаянье, что больше сделать он не в силах и эта неправильная женщина с каждым днем все больше и больше будет хереть. Пока, в конечном итоге, просто не растворится в потоке неизвестности, оставляя его совершенно одного. Вот так просто, как когда-то, почти шесть лет назад. Вот только тогда он прекрасно знал, что Кариэль жива и здорова, что она вернется в любой момент. Ровно как и знает он то, что после смерти нет ничего хорошего, что нет никакого загробного мира и что там всех живых ждет сплошная чернота и леденящая душу пустота. Он понимает, что это до ужаса глупо, но сознание его будто бы раздвоилось: Микото помнит то, чего быть никак не может. Кариэль нанесла серьезный удар временной петле. Тем, что вернула его, она теперь сполна расплачивается, мучается в агонии, не желая больше брать чье-то время, чтобы хоть как-то продлить свою чертову жизнь. Ровно как и он теперь помнит то, чего в этом времени не было: и Мунакату — его Мунакату — который его же и убил, помнит даже его выражение лица, эти глубоко запиханные боль и безысходность в обычно прямом холодном взгляде фиолетовых глаз. И то, что Синий король говорил ему, и собственную боль, когда Сланец начал отторгать его, как короля. И стремительный свист в ушах от падения собственного растрескавшегося, потускневшего Дамоклова меча. До мельчайших деталей. Будто Кариэль и вовсе не приходила и то, что сейчас происходит, всего лишь бредни его умирающего сознания. Микото усмехается, немного подтягивается, когда понимает, что женщина глубоко задышала, впервые за эту длинную неделю проваливаясь в липкие объятия кошмара, и вытаскивает из кармана пачку сигарет. Прикуривает от пальца и выдыхает горький дым в приоткрытое окно, совершенно не боясь, что от едкого, щекочущего ноздри дыма измученная женщина может проснуться. Кариэль недовольно хмурит брови под съехавшим полотенцем и король невольно смотрит на ее мелово-серое лицо чуть дольше положенного, после лишь поправляя уже нагревшуюся тряпку на чужом лбу. Будто пытается запомнить. Будто желает, чтобы все это и в самом деле было всего лишь бредом его умирающего сознания.

***

— Не мог бы ты поговорить с Рейши? — вопрос в устоявшейся тишине звучит настолько неожиданно, что он невольно вздрагивает. Суо поднимает голову, выплевывая фильтр от дотлевшей сигареты, и невольно прикрывает глаза. Женщина на другой стороне кровати опускает плечи, когда новый приступ боли яркой вспышкой вгрызается в сознание, но старается натянуть на лицо мягкую улыбку. Впрочем, безуспешно. Они сидят так больше часа, но до этого никто из них не произнес ни слова. — Зачем? — интересуется Микото, отправляя в рот очередную сигарету. Кариэль неожиданно выхватывает ее у него из руки, стоит только мужчине сделать первую затяжку, и затягивается сама, возвращая обратно. — Что ты хочешь сделать? — Знаешь, — неожиданно начинает она, впервые за долгое время смотря прямо ему в глаза, не отводя взгляд в сторону. — Это будет действительно мощно, — на вздернутую в немом вопросе ярко очерченную бровь, продолжает: — Мне нужен Скипетр, чтобы территорию оцепили и вывели всех невинных граждан. — «Чтобы не повторилась история с Кагуцу» хочет продолжить она, но отчего-то в голове засела уверенность, что Суо ее и без того прекрасно поймет. Она уже рассказала все, что знала и пережила сама, давно, когда-то очень давно. Микото едва не подавился дымом, стоит только сообразить, к чему именно она клонит. Кари откидывается на спинку кровати, вздыхает тяжело, а ее длинные, некогда яркие волосы в темноте комнаты и едва различимом свете уличных фонарей приобретают почти что черный оттенок. Прикрывает глаза, давая мужчине мимолетную возможность перестать видеть эти ненавистные стрелки, залитые золотой радужкой ее правого глаза. — Будет сделано. Микото поднимается и поворачивается к ней спиной, засовывает руки в глубокие карманы брюк и поджимает губы. На лице его отражается странное, такое непривычное выражение, но женщине отчего-то кажется, что повернись он сейчас, и всю ее решимость как ветром сдует. Уже в дверях красноволосый король бросает, все так же не оборачиваясь: — Ты уверена? Кариэль лишь хмыкает в ответ и это говорит получше тысячи слов.

***

Ледяной ветер с силой бьет в лицо, но отчего-то не приносит боли или каких-то других неприятных ощущений. Совсем. Будто так и должно быть. Наверное, сказывается ее измученное последней неделей состояние: Кари стоит посреди кратера, не так давно созданного силой Микото, и как-то отстраненно думает о том, что время — это чертово время — наконец-то пришло. И еще думает она, широко усмехаясь, о том, что это до ужаса символично: место, где она не так давно буквально вытащила, когтями и боем, с того света Микото станет теперь уже ее собственной могилой. Боли нет. Но и страха тоже. Она лишь стоит, немного покачиваясь на трясущихся от усталости ногах, смотрит на это затянутое свинцовыми тучами небо и в который раз размышляет о том, что наконец-то сможет обрести покой. То, чего так долго хотелось, но что в конечном итоге именно сейчас не приносит никакой радости. Впрочем, как это и бывает обычно: если долго желать чего-то, в конечном итоге становиться совсем не радостно, когда это что-то случается. Ей ли не знать этого? То, что в скором времени здесь должен оказаться Изумо она прекрасно знает, ровно как и сама попросила Микото привести его, чтобы… попрощаться? поговорить? Что? Что, черт возьми, она хочет ему сказать? Извиниться за то, что случайно забрала — украла! — несколько дней его жизни? Кари хмыкает сама себе, понимая, насколько до смешного глупо звучало бы что-то наподобие: «Эй, парень, прости, но я немного укоротила твою жизнь, ты часом не против?» Фигура мужчины показывается на горизонте совсем неожиданно. Нет, правда, она даже не успела максимально настроиться. И стоит только Изумо подойти еще ближе, вся уверенность от правильности своих действий медленно сходит на нет. Женщина прикусывает губу, а по виску за шиворот тонкой клетчатой рубашки скатывается холодная капелька пота, стоит только глянуть в эти светлые, не скрытые тонированными стеклами очков глаза. Окунуться с головой в эти боль и непонимание, которые сейчас испытывает светловолосый бармен; прочувствовать, пропустить сквозь себя и на дне зрачков увидеть сожаление. По чему? По не случившемуся или по тому, что должно случиться? Она открывает рот, чтобы выдавить из себя извинения, но Кусанаги перебивает первым, нарушая звенящую в ушах тишину: — Почему? Эль… Один простой вопрос, одно обращение, но Кариэль теряется, не находит ответа. Лишь продолжает смотреть на его лицо, пытаясь, отчаянно пытаясь запомнить. Опускает взгляд и снова прикусывает губу. Чтобы в следующий момент болевой спазм лихо скрутил ее, заставил обнять себя за плечи до хруста костей и зло харкнуть кровью на девственно-белый снег под ногами. Сделавшего было шаг вперед хомровца она останавливает одним резким движением руки. Приподнимает голову, тяжело выдыхая, и смотрит прямо ему в лицо серыми — как грозовое небо над головой — глазами. Улыбается мягко и так понимающе окровавленными губами. Это конец? — Прости меня, — шепчет глухо, едва различимо, но для Изумо эти ее слова, кажется, раздаются прямо в голове. — Я так… хотела... — ее снова скручивает, но женщина удерживает равновесие на неожиданно готовых вот-вот подогнуться ногах. — Сказать, что… была рада. Очень рада, что мне было позволено… Она замолкает на мгновенье и перед тем, как реальность сужается до точек ее серых, как грозовое небо глаз, и выплевывает его за много километров от эпицентра слепящего белого света и скопления чистой, мощной энергии, в голове звучит отчетливое: — …любить вас.